дынов, - может
быть, тебе привиделось что-нибудь... да? Может быть, он испугал тебя... Он
в бреду и без памяти... Может быть, он что-нибудь говорил, что не тебе было
слушать?.. Ты слышала что-нибудь? да?
- Нет, я не спала, - отвечала Катерина, с усилием подавляя свое
волнение. - Сон и не шел ко мне. Он все молчал и только раз позвал меня. Я
подходила, окликала его, говорила ему; мне стало страшно; он не просыпался
и не слышал меня. Он в тяжелом недуге, подай господь ему помощи! Тогда мне
на сердце стала тоска западать, горькая тоска! Я ж все молилась, все
молилась, и вот это и нашло на меня.
- Полно, Катерина полно, жизнь моя, полно! Это ты вчера испугалась...
- Нет, я не пугалась вчера!..
- Бывает это с тобою другой раз?
- Да, бывает. - И она вся задрожала и опять в испуге стала прижиматься
к нему, как дитя. - Видишь, - сказала она, прерывая рыдания, - я не
напрасно пришла к тебе, не напрасно, тяжело было одной, - повторяла она,
благодарно сжимая его руки. - Полно же, полно о чужом горе слезы ронять!
Прибереги их на черный день, когда самому, одинокому, тяжело будет и не
будет с тобой никого!.. Слушай, была у тебя твоя люба?
- Нет... до тебя я не знал ни одной...
- До меня... ты меня своей любой зовешь?
Она вдруг посмотрела на него, как будто с удивлением, что-то хотела
сказать, но потом утихла и потупилась. Мало-помалу все лицо ее снова
зарделось внезапно запылавшим румянцем; ярче, сквозь забытые, еще не
остывшие на ресницах слезы, блеснули глаза, и видно было, что какой-то
вопрос шевелился на губах ее. С стыдливым лукавством взглянула она раза два
на него в потом вдруг снова потупилась.
- Нет, не бывать мне твоей первой любой, - сказала она, - нет, нет, -
повторяла она, покачивая головою, задумавшись, тогда как улыбка опять тихо
прокладывалась по лицу ее, - нет, - сказала она наконец, рассмеявшись, - не
мне, родной, быть твоей любушкой.
Тут она взглянула на него; но столько грусти отразилось вдруг на лице
ее, такая безвыходная печаль поразила разом все черты ее, так неожиданно
закипело изнутри, из сердца ее отчаяние, что непонятное, болезненное
чувство сострадания к горю неведомому захватило дух Ордынова, и он с
невыразимым мучением глядел на нее.
- Слушай, что я скажу тебе, - говорила она голосом, пронзающим сердце,
сжав его руки в своих руках, усиливаясь подавить свои рыдания. - Слушай
меня хорошо, слушай, радость моя! Ты укроти свое сердце и не люби меня так,
как теперь полюбил. Тебе легче будет, сердцу станет легче и радостнее, и от
лютого врага себя сбережешь, и любу-сестрицу себе наживешь. Буду к тебе
приходить, коль захочешь, миловать тебя буду и стыда на себя не возьму, что
спозналась с тобой. Была же с тобою два дня, как лежал ты в злом недуге!
Спознай сестрицу! Недаром же мы братались с тобой, недаром же я за тебя
богородицу слезно молила! другой такой не нажить тебе! Мир изойдешь кругом,
поднебесную узнаешь - не найти тебе другой такой любы, коли любы твое
сердце просит. Горячо тебя полюблю, все, как теперь, любить буду, и за то
полюблю, что душа твоя чистая, светлая, насквозь видна; за то, что как я
взглянула впервой на тебя, так тотчас спознала, что ты моего дома гость,
желанный гость и недаром к нам напросился; за то полюблю, что, когда
глядишь, твои глаза любят и про сердце твое говорят, и когда скажут что,
так я тотчас же обо всем, что ни есть в тебе, знаю, и за то тебе жизнь
отдать хочется на твою любовь, добрую
быть, тебе привиделось что-нибудь... да? Может быть, он испугал тебя... Он
в бреду и без памяти... Может быть, он что-нибудь говорил, что не тебе было
слушать?.. Ты слышала что-нибудь? да?
- Нет, я не спала, - отвечала Катерина, с усилием подавляя свое
волнение. - Сон и не шел ко мне. Он все молчал и только раз позвал меня. Я
подходила, окликала его, говорила ему; мне стало страшно; он не просыпался
и не слышал меня. Он в тяжелом недуге, подай господь ему помощи! Тогда мне
на сердце стала тоска западать, горькая тоска! Я ж все молилась, все
молилась, и вот это и нашло на меня.
- Полно, Катерина полно, жизнь моя, полно! Это ты вчера испугалась...
- Нет, я не пугалась вчера!..
- Бывает это с тобою другой раз?
- Да, бывает. - И она вся задрожала и опять в испуге стала прижиматься
к нему, как дитя. - Видишь, - сказала она, прерывая рыдания, - я не
напрасно пришла к тебе, не напрасно, тяжело было одной, - повторяла она,
благодарно сжимая его руки. - Полно же, полно о чужом горе слезы ронять!
Прибереги их на черный день, когда самому, одинокому, тяжело будет и не
будет с тобой никого!.. Слушай, была у тебя твоя люба?
- Нет... до тебя я не знал ни одной...
- До меня... ты меня своей любой зовешь?
Она вдруг посмотрела на него, как будто с удивлением, что-то хотела
сказать, но потом утихла и потупилась. Мало-помалу все лицо ее снова
зарделось внезапно запылавшим румянцем; ярче, сквозь забытые, еще не
остывшие на ресницах слезы, блеснули глаза, и видно было, что какой-то
вопрос шевелился на губах ее. С стыдливым лукавством взглянула она раза два
на него в потом вдруг снова потупилась.
- Нет, не бывать мне твоей первой любой, - сказала она, - нет, нет, -
повторяла она, покачивая головою, задумавшись, тогда как улыбка опять тихо
прокладывалась по лицу ее, - нет, - сказала она наконец, рассмеявшись, - не
мне, родной, быть твоей любушкой.
Тут она взглянула на него; но столько грусти отразилось вдруг на лице
ее, такая безвыходная печаль поразила разом все черты ее, так неожиданно
закипело изнутри, из сердца ее отчаяние, что непонятное, болезненное
чувство сострадания к горю неведомому захватило дух Ордынова, и он с
невыразимым мучением глядел на нее.
- Слушай, что я скажу тебе, - говорила она голосом, пронзающим сердце,
сжав его руки в своих руках, усиливаясь подавить свои рыдания. - Слушай
меня хорошо, слушай, радость моя! Ты укроти свое сердце и не люби меня так,
как теперь полюбил. Тебе легче будет, сердцу станет легче и радостнее, и от
лютого врага себя сбережешь, и любу-сестрицу себе наживешь. Буду к тебе
приходить, коль захочешь, миловать тебя буду и стыда на себя не возьму, что
спозналась с тобой. Была же с тобою два дня, как лежал ты в злом недуге!
Спознай сестрицу! Недаром же мы братались с тобой, недаром же я за тебя
богородицу слезно молила! другой такой не нажить тебе! Мир изойдешь кругом,
поднебесную узнаешь - не найти тебе другой такой любы, коли любы твое
сердце просит. Горячо тебя полюблю, все, как теперь, любить буду, и за то
полюблю, что душа твоя чистая, светлая, насквозь видна; за то, что как я
взглянула впервой на тебя, так тотчас спознала, что ты моего дома гость,
желанный гость и недаром к нам напросился; за то полюблю, что, когда
глядишь, твои глаза любят и про сердце твое говорят, и когда скажут что,
так я тотчас же обо всем, что ни есть в тебе, знаю, и за то тебе жизнь
отдать хочется на твою любовь, добрую