к приговоренная к
смерти, не чая помилования.
- Меня?.. я дочь проклятая, я душегубка; меня мать прокляла! Я родную
мать загубила!..
Ордынов безмолвно обнял ее. Она трепетно прижалась к нему. Он
чувствовал, как судорожная дрожь пробегала по всему ее телу, и, казалось,
душа ее расставалась с телом.
- Я ее в сырую землю зарыла, - говорила она вся в тревоге своих
воспоминаний, вся в видениях своего безвозвратно прошедшего, - я давно
хотела говорить, он все заказывал мне молением, укором и словом гневливым,
а порой сам на меня же подымет тоску мою, точно мой враг и супостат. А мне
все, - как и теперь ночью - все приходит на ум... Слушай, слушай! Это давно
уже было, очень давно, я и не помню когда, а все как будто вчера передо
мною, словно сон вчерашний, что сосал мне сердце всю ночь. Тоска надвое
время длиннит. Сядь, сядь здесь возле меня я все мое горе тебе расскажу;
разрази меня, прокляту'ю, проклятием матерним... Я тебе жизнь мою предаю...
Ордынов хотел остановить ее, но она сложила руки, моля его любовь на
внимание, и потом снова, еще с большей тревогой начала говорить. Рассказ ее
был бессвязен, в словах слышалась буря душевная, но Ордынов все понимал,
затем что жизнь ее стала его жизнию, горе ее - его горем и затем что враг
его уже въявь стоял перед ним, воплощался и рос перед ним в каждом ее слове
и как будто с неистощимой силой давил его сердце и ругался над его злобой.
Кровь его волновалась, заливала сердце и путала мысли. Злой старик его сна
(в это верил Ордынов) был въявь перед ним.
- Вот такая же ночь была, - начала говорить Катерина, - только
грознее, и ветер выл по нашему лесу, как никогда еще не удавалось мне
слышать... или уж в эту ночь началась погибель моя! Под нашим окном дуб
сломило, а к нам приходит старый, седой старик нищий, и он говорил, что еще
малым дитей помнил этот дуб и что он был такой же, как и тогда, когда ветер
осилил его... В эту же ночь - как теперь все помню! - у отца барки на реке
бурей разбило, и он, хоть и немочь ломала его, поехал на место, как только
прибежали к нам на завод рыбаки. Мы с матушкой сидели одни, я дремала, она
об чем-то грустила и горько плакала... да, я знала о чем! Она только что
хворала, была бледна и все говорила мне, чтоб я ей саван готовила.... Вдруг
слышен в полночь стук у ворот; я вскочила, кровь залила мне сердце; матушка
вскрикнула... я не взглянула на нее, я боялась, взяла фонарь, пошла сама
отпирать ворота... Это был он! Мне стало страшно, затем что мне всегда
страшно было, как он приходил, и с самого детства так было, как только
память во мне родилась! У него тогда еще не было белого волоса; борода его
была как смоль черна, глаза горели, словно угли, и ни разу до той поры он
ласково на меня не взглянул. Он спросил: "дома ли мать?" Я затворяю
калитку, говорю, что "отца нету дома". Он сказал: "знаю" - и вдруг гля'нул
над меня, так гля'нул... первый раз он так глядел на меня. Я шла, а он все
стоит. "Что ты не идешь?" - "Думу думаю". Мы уж в светелку всходим. "А
зачем ты сказала, что отца нету дома, когда я спрашивал, дома ли мать?" Я
молчу... Матушка обмерла - к нему бросилась... он чуть взглянул, - я все
видела. Он был весь мокрый, издрогший: буря гнала его двадцать верст, - а
откуда и где он бывает, ни я, ни матушка никогда не знали; мы его уж девять
недель не видали... бросил шапку, скинул рукавицы - образам не молится,
хозяевам не кланяется - сел у огня...
Катерина провела рукою по лицу, как буд
смерти, не чая помилования.
- Меня?.. я дочь проклятая, я душегубка; меня мать прокляла! Я родную
мать загубила!..
Ордынов безмолвно обнял ее. Она трепетно прижалась к нему. Он
чувствовал, как судорожная дрожь пробегала по всему ее телу, и, казалось,
душа ее расставалась с телом.
- Я ее в сырую землю зарыла, - говорила она вся в тревоге своих
воспоминаний, вся в видениях своего безвозвратно прошедшего, - я давно
хотела говорить, он все заказывал мне молением, укором и словом гневливым,
а порой сам на меня же подымет тоску мою, точно мой враг и супостат. А мне
все, - как и теперь ночью - все приходит на ум... Слушай, слушай! Это давно
уже было, очень давно, я и не помню когда, а все как будто вчера передо
мною, словно сон вчерашний, что сосал мне сердце всю ночь. Тоска надвое
время длиннит. Сядь, сядь здесь возле меня я все мое горе тебе расскажу;
разрази меня, прокляту'ю, проклятием матерним... Я тебе жизнь мою предаю...
Ордынов хотел остановить ее, но она сложила руки, моля его любовь на
внимание, и потом снова, еще с большей тревогой начала говорить. Рассказ ее
был бессвязен, в словах слышалась буря душевная, но Ордынов все понимал,
затем что жизнь ее стала его жизнию, горе ее - его горем и затем что враг
его уже въявь стоял перед ним, воплощался и рос перед ним в каждом ее слове
и как будто с неистощимой силой давил его сердце и ругался над его злобой.
Кровь его волновалась, заливала сердце и путала мысли. Злой старик его сна
(в это верил Ордынов) был въявь перед ним.
- Вот такая же ночь была, - начала говорить Катерина, - только
грознее, и ветер выл по нашему лесу, как никогда еще не удавалось мне
слышать... или уж в эту ночь началась погибель моя! Под нашим окном дуб
сломило, а к нам приходит старый, седой старик нищий, и он говорил, что еще
малым дитей помнил этот дуб и что он был такой же, как и тогда, когда ветер
осилил его... В эту же ночь - как теперь все помню! - у отца барки на реке
бурей разбило, и он, хоть и немочь ломала его, поехал на место, как только
прибежали к нам на завод рыбаки. Мы с матушкой сидели одни, я дремала, она
об чем-то грустила и горько плакала... да, я знала о чем! Она только что
хворала, была бледна и все говорила мне, чтоб я ей саван готовила.... Вдруг
слышен в полночь стук у ворот; я вскочила, кровь залила мне сердце; матушка
вскрикнула... я не взглянула на нее, я боялась, взяла фонарь, пошла сама
отпирать ворота... Это был он! Мне стало страшно, затем что мне всегда
страшно было, как он приходил, и с самого детства так было, как только
память во мне родилась! У него тогда еще не было белого волоса; борода его
была как смоль черна, глаза горели, словно угли, и ни разу до той поры он
ласково на меня не взглянул. Он спросил: "дома ли мать?" Я затворяю
калитку, говорю, что "отца нету дома". Он сказал: "знаю" - и вдруг гля'нул
над меня, так гля'нул... первый раз он так глядел на меня. Я шла, а он все
стоит. "Что ты не идешь?" - "Думу думаю". Мы уж в светелку всходим. "А
зачем ты сказала, что отца нету дома, когда я спрашивал, дома ли мать?" Я
молчу... Матушка обмерла - к нему бросилась... он чуть взглянул, - я все
видела. Он был весь мокрый, издрогший: буря гнала его двадцать верст, - а
откуда и где он бывает, ни я, ни матушка никогда не знали; мы его уж девять
недель не видали... бросил шапку, скинул рукавицы - образам не молится,
хозяевам не кланяется - сел у огня...
Катерина провела рукою по лицу, как буд