слез; горячие
капли жгли похолодевшую руку Ордынова.
- Тяжело, тяжело мне теперь, час мой приходит последний! - проговорила
она наконец, тоскуя в безысходной муке.
Она силилась еще что-то проговорить, но окостенелый язык ее не мог
произнести ни одного слова. С отчаянием глядела она на Ордынова, не
понимавшего ее. Он нагнулся к ней ближе и вслушивался... Наконец он
услышал, как она прошептала явственно:
- Я испорчена, меня испортили, погубили меня!
Ордынов поднял голову и с диким изумлением взглянул на нее. Какая-то
безобразная мысль мелькнула в уме его. Катерина видела судорожное,
болезненное сжатие его лица.
- Да! испортили, - продолжала она, - меня испортил злой человек, - он,
погубитель мой!.. Я душу ему продала... Зачем, зачем об родной ты помянул?
что тебе было мучить меня? Бог тебе, бог тебе судья!..
Через минуту она тихо заплакала; сердце Ордынова билось и ныло в
смертной тоске.
- Он говорит, - шептала она сдерживаемым, таинственным голосом, - что
когда умрет, то придет за моей грешной душой... Я его, я ему душой
продалась... Он мучил меня, он мне в книгах читал... На, смотри, смотри его
книгу! вот его книга. Он говорит, что я сделала смертный грех... Смотри,
смотри...
И она показывала ему книгу; Ордынов не заметил, откуда взялась она. Он
машинально взял ее, всю писанную, как древние раскольничьи книги, которые
ему удавалось прежде видеть. Но теперь он был не в силах смотреть и
сосредоточить внимание свое на чем-нибудь другом. Книга выпала из рук его.
Он тихо обнимал Катерину, стараясь привести ее в разум.
- Полно, полно! - говорил он, - тебя испугали; я с тобою; отдохни со
мною, родная, любовь моя, свет мой!
- Ты не знаешь ничего, ничего! - говорила она, крепко сжимая его руки.
- Я такая всегда!.. Я все боюсь... Полно, полно тебе меня мучить!..
- Я тогда к нему иду, - начала она через минуту, переводя дух. - Иной
раз он просто своими словами меня заговаривает, другой раз берет свою
книгу, самую большую, и читает надо мной. Он все грозное, суровое такое
читает! Я не знаю, что, и понимаю не всякое слово; но меня берет страх, и
когда я вслушиваюсь в его голос, то словно это не он говорит, а кто-то
другой, недобрый, кого ничем не умягчишь, ничем не замолишь, и
тяжело-тяжело станет на сердце, горит оно... Тяжелей, чем когда начиналась
тоска!
- Не ходи к нему! Зачем же ты ходишь к нему? - говорил Ордынов, едва
сознавая слова свои.
- Зачем я к тебе пришла? Спроси - тоже не знаю... А он мне говорит:
молись, молись! Иной раз я встаю в темную ночь и молюсь долго, по целым
часам; часто и сон меня клонит; но страх будит, все будит меня, и мне все
чудится тогда, что гроза кругом меня собирается, что худо мне будет, что
разорвут и затерзают меня недобрые, что не замолить мне угодников и что не
спасут они меня от лютого горя. Вся душа разрывается, словно распаяться все
тело хочет от слез... Тут я опять стану молиться, и молюсь, и молюсь до той
поры, пока владычица не посмотрит на меня с иконы любовнее. Тогда я встаю и
отхожу на сон, как убитая; иной раз и засну на полу, на коленях пред
иконой. Тогда, случится, он проснется, подзовет меня, начнет меня голубить,
ласкать, утешать, и тогда уж мне и легче становится, и приди хоть какая
беда, я уж с ним не боюсь. Он властен! Велико его слово!
- Но какая ж беда, какая ж беда у тебя?.. - И Ордынов ломал руки в
отчаянии.
Катерина страшно побледнела. Она смотрела на него, ка
капли жгли похолодевшую руку Ордынова.
- Тяжело, тяжело мне теперь, час мой приходит последний! - проговорила
она наконец, тоскуя в безысходной муке.
Она силилась еще что-то проговорить, но окостенелый язык ее не мог
произнести ни одного слова. С отчаянием глядела она на Ордынова, не
понимавшего ее. Он нагнулся к ней ближе и вслушивался... Наконец он
услышал, как она прошептала явственно:
- Я испорчена, меня испортили, погубили меня!
Ордынов поднял голову и с диким изумлением взглянул на нее. Какая-то
безобразная мысль мелькнула в уме его. Катерина видела судорожное,
болезненное сжатие его лица.
- Да! испортили, - продолжала она, - меня испортил злой человек, - он,
погубитель мой!.. Я душу ему продала... Зачем, зачем об родной ты помянул?
что тебе было мучить меня? Бог тебе, бог тебе судья!..
Через минуту она тихо заплакала; сердце Ордынова билось и ныло в
смертной тоске.
- Он говорит, - шептала она сдерживаемым, таинственным голосом, - что
когда умрет, то придет за моей грешной душой... Я его, я ему душой
продалась... Он мучил меня, он мне в книгах читал... На, смотри, смотри его
книгу! вот его книга. Он говорит, что я сделала смертный грех... Смотри,
смотри...
И она показывала ему книгу; Ордынов не заметил, откуда взялась она. Он
машинально взял ее, всю писанную, как древние раскольничьи книги, которые
ему удавалось прежде видеть. Но теперь он был не в силах смотреть и
сосредоточить внимание свое на чем-нибудь другом. Книга выпала из рук его.
Он тихо обнимал Катерину, стараясь привести ее в разум.
- Полно, полно! - говорил он, - тебя испугали; я с тобою; отдохни со
мною, родная, любовь моя, свет мой!
- Ты не знаешь ничего, ничего! - говорила она, крепко сжимая его руки.
- Я такая всегда!.. Я все боюсь... Полно, полно тебе меня мучить!..
- Я тогда к нему иду, - начала она через минуту, переводя дух. - Иной
раз он просто своими словами меня заговаривает, другой раз берет свою
книгу, самую большую, и читает надо мной. Он все грозное, суровое такое
читает! Я не знаю, что, и понимаю не всякое слово; но меня берет страх, и
когда я вслушиваюсь в его голос, то словно это не он говорит, а кто-то
другой, недобрый, кого ничем не умягчишь, ничем не замолишь, и
тяжело-тяжело станет на сердце, горит оно... Тяжелей, чем когда начиналась
тоска!
- Не ходи к нему! Зачем же ты ходишь к нему? - говорил Ордынов, едва
сознавая слова свои.
- Зачем я к тебе пришла? Спроси - тоже не знаю... А он мне говорит:
молись, молись! Иной раз я встаю в темную ночь и молюсь долго, по целым
часам; часто и сон меня клонит; но страх будит, все будит меня, и мне все
чудится тогда, что гроза кругом меня собирается, что худо мне будет, что
разорвут и затерзают меня недобрые, что не замолить мне угодников и что не
спасут они меня от лютого горя. Вся душа разрывается, словно распаяться все
тело хочет от слез... Тут я опять стану молиться, и молюсь, и молюсь до той
поры, пока владычица не посмотрит на меня с иконы любовнее. Тогда я встаю и
отхожу на сон, как убитая; иной раз и засну на полу, на коленях пред
иконой. Тогда, случится, он проснется, подзовет меня, начнет меня голубить,
ласкать, утешать, и тогда уж мне и легче становится, и приди хоть какая
беда, я уж с ним не боюсь. Он властен! Велико его слово!
- Но какая ж беда, какая ж беда у тебя?.. - И Ордынов ломал руки в
отчаянии.
Катерина страшно побледнела. Она смотрела на него, ка