ое, но неровное и как будто тоже взволнованное, как будто там
билось сердце одним и тем же стремлением, одною и тою же страстью. Он
слышал порою шум ее платья, легкий шелест ее тихих, мягких шагов, и даже
этот шелест ноги ее отдавался глухою, но мучительно-сладостною болью в его
сердце. Наконец он как будто расслушал рыдания, мятежный вздох и, наконец,
опять ее молитву. Он знал, что она стоит на коленях перед образом, ломая
руки в каком-то исступленном отчаянии!.. Кто же она? За кого она просит?
Какою безвыходною страстью смущено ее сердце? Отчего оно так болит и
тоскует и выливается в таких жарких и безнадежных слезах?..
Он начал припоминать ее слова. Все, что она говорила ему, еще звучало
в ушах его, как музыка, и сердце любовно отдавалось глухим, тяжелым ударом
на каждое воспоминание, на каждое набожно повторенное ее слово... На миг
мелькнуло в уме его, что он видел все это во сне. Но в тот же миг весь
состав его изныл в замирающей тоске, когда впечатление ее горячего дыхания,
ее слов, ее поцелуя наклеймилось снова в его воображении. Он закрыл глаза и
забылся. Где-то пробили часы; становилось поздно; падали сумерки.
Ему вдруг показалось, что она опять склонилась над ним, что глядит в
его глаза своими чудно-ясными глазами, влажными от сверкающих слез
безмятежной, светлой радости, тихими и ясными, как бирюзовый нескончаемый
купол неба в жаркий полдень. Таким торжественным спокойствием сияло лицо
ее, таким обетованием нескончаемого блаженства теплилась ее улыбка, с таким
сочувствием, с таким младенческим увлечением преклонилась она на плечо его,
что стон вырвался из его обессиленной груди от радости. Она хотела ему
что-то сказать; она ласково что-то повторяла ему. Опять как будто сердце
пронзающая музыка поразила слух его. Он жадно впивал в себя воздух,
нагретый, назлектризованный ее близким дыханием. В тоске он простер свои
руки, вздохнул, открыл глаза... Она стояла перед ним, нагнувшись к лицу
его, вся бледная. как от испуга, вся в слезах, вся дрожа от волнения. Она
что-то говорила ему, об чем-то молила его, складывая и ломая свои
полуобнаженные руки. Он обвил ее в своих объятиях, она вся трепетала на его
груди...
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
- Что ты? что с тобою? - говорил Ордынов, очнувшись совсем, все еще
сжимая ее в своих крепких и горячих объятиях, - что с тобой, Катерина? что
с тобою, любовь моя?
Она тихо рыдала, потупив глаза и пряча разгоревшееся лицо у него на
груди. Долго еще она не могла говорить и вся дрожала, как будто в испуге.
- Не знаю, не знаю, - проговорила она наконец едва слышным голосом,
задыхаясь и почти не выговаривая слов, - не помню, как и к тебе зашла я
сюда... - Тут она еще крепче, еще с большим стремлением прижалась к нему и
в неудержимом, судорожном чувстве целовала ему плечо, руки, грудь; наконец,
как будто в отчаянье, закрылась руками, припала на колени и скрыла в его
коленях свою голову. Когда же Ордынов, в невыразимой тоске, нетерпеливо
приподнял и посадил ее возле себя, то целым заревом стыда горело лицо ее,
глаза ее плакали о помиловании и насильно пробивавшаяся на губе ее улыбка
едва силилась подавить неудержимую силу нового ощущения. Теперь она была
как будто снова чем-то испугана, недоверчиво отталкивала его рукой, едва
взглядывала на него и отвечала на его ускоренные вопросы, потупив голову,
боязливо и шепотом.
- Ты, может быть, видела страшный сон, - говорил Ор
билось сердце одним и тем же стремлением, одною и тою же страстью. Он
слышал порою шум ее платья, легкий шелест ее тихих, мягких шагов, и даже
этот шелест ноги ее отдавался глухою, но мучительно-сладостною болью в его
сердце. Наконец он как будто расслушал рыдания, мятежный вздох и, наконец,
опять ее молитву. Он знал, что она стоит на коленях перед образом, ломая
руки в каком-то исступленном отчаянии!.. Кто же она? За кого она просит?
Какою безвыходною страстью смущено ее сердце? Отчего оно так болит и
тоскует и выливается в таких жарких и безнадежных слезах?..
Он начал припоминать ее слова. Все, что она говорила ему, еще звучало
в ушах его, как музыка, и сердце любовно отдавалось глухим, тяжелым ударом
на каждое воспоминание, на каждое набожно повторенное ее слово... На миг
мелькнуло в уме его, что он видел все это во сне. Но в тот же миг весь
состав его изныл в замирающей тоске, когда впечатление ее горячего дыхания,
ее слов, ее поцелуя наклеймилось снова в его воображении. Он закрыл глаза и
забылся. Где-то пробили часы; становилось поздно; падали сумерки.
Ему вдруг показалось, что она опять склонилась над ним, что глядит в
его глаза своими чудно-ясными глазами, влажными от сверкающих слез
безмятежной, светлой радости, тихими и ясными, как бирюзовый нескончаемый
купол неба в жаркий полдень. Таким торжественным спокойствием сияло лицо
ее, таким обетованием нескончаемого блаженства теплилась ее улыбка, с таким
сочувствием, с таким младенческим увлечением преклонилась она на плечо его,
что стон вырвался из его обессиленной груди от радости. Она хотела ему
что-то сказать; она ласково что-то повторяла ему. Опять как будто сердце
пронзающая музыка поразила слух его. Он жадно впивал в себя воздух,
нагретый, назлектризованный ее близким дыханием. В тоске он простер свои
руки, вздохнул, открыл глаза... Она стояла перед ним, нагнувшись к лицу
его, вся бледная. как от испуга, вся в слезах, вся дрожа от волнения. Она
что-то говорила ему, об чем-то молила его, складывая и ломая свои
полуобнаженные руки. Он обвил ее в своих объятиях, она вся трепетала на его
груди...
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
- Что ты? что с тобою? - говорил Ордынов, очнувшись совсем, все еще
сжимая ее в своих крепких и горячих объятиях, - что с тобой, Катерина? что
с тобою, любовь моя?
Она тихо рыдала, потупив глаза и пряча разгоревшееся лицо у него на
груди. Долго еще она не могла говорить и вся дрожала, как будто в испуге.
- Не знаю, не знаю, - проговорила она наконец едва слышным голосом,
задыхаясь и почти не выговаривая слов, - не помню, как и к тебе зашла я
сюда... - Тут она еще крепче, еще с большим стремлением прижалась к нему и
в неудержимом, судорожном чувстве целовала ему плечо, руки, грудь; наконец,
как будто в отчаянье, закрылась руками, припала на колени и скрыла в его
коленях свою голову. Когда же Ордынов, в невыразимой тоске, нетерпеливо
приподнял и посадил ее возле себя, то целым заревом стыда горело лицо ее,
глаза ее плакали о помиловании и насильно пробивавшаяся на губе ее улыбка
едва силилась подавить неудержимую силу нового ощущения. Теперь она была
как будто снова чем-то испугана, недоверчиво отталкивала его рукой, едва
взглядывала на него и отвечала на его ускоренные вопросы, потупив голову,
боязливо и шепотом.
- Ты, может быть, видела страшный сон, - говорил Ор