ель, перед постелью стол, покрытый
ковром, заваленный книгами большой старинной формы, в переплетах,
напоминавших священные книги. В углу стоял образ, такой же старинный, как и
в его комнате; перед образом горела лампада. На постели лежал старик Мурин,
больной, изможденный страданием и бледный как полотно, закрытый меховым
одеялом. На коленях его была раскрытая книга. На скамье возле постели
лежала Катерина, охватив рукою грудь старика и склонившись к нему на плечо
головою. Она смотрела на него внимательными, детски-удивленными глазами и,
казалось, с неистощимым любопытством, замирая от ожидания, слушала то, что
ей рассказывал Мурин. По временам голос рассказчика возвышался, одушевление
отражалось на бледном лице его; он хмурил брови, глаза его начинали
сверкать, и Катерина, казалось, бледнела от страха и волнения. Тогда что-то
похожее на улыбку являлось на лице старика, и Катерина начинала тихо
смеяться. Порой слезы загорались в глазах ее; тогда старик нежно гладил ее
по голове, как ребенка, и она еще крепче обнимала его своею обнаженною,
сверкающею, как снег, рукою и еще любовнее припадала к груди его.
По временам Ордынов думал, что все это еще сон, даже был в этом
уверен; но кровь ему бросилась в голову, и жилы напряженно, с болью, бились
на висках его. Он выпустил гвоздь, встал с постели и, качаясь, пробираясь,
как лунатик, сам не понимая своего побуждения, вспыхнувшего целым пожаром в
крови его, подошел к хозяйским дверям и с силой толкнулся в них; ржавая
задвижка отлетела разом, и он вдруг с шумом и треском очутился среди
хозяйской спальни. Он видел, как вся вспорхнулась и вздрогнула Катерина,
как злобно засверкали глаза старика из-под тяжело сдавленных вместе бровей
и как внезапно ярость исказила все лицо его. Он видел, как старик, не
спуская с него своих глаз, блуждающей рукой наскоро ищет ружье, висевшее на
стене; видел потом, как сверкнуло дуло ружья, направленное неверной,
дрожащей от бешенства рукой прямо в грудь его... Раздался выстрел, раздался
потом дикий, почти нечеловеческий крик, и когда разлетелся дым, страшное
зрелище поразило Ордынова. Дрожа всем телом, он нагнулся над стариком.
Мурин лежал на полу; его коробило в судорогах, лицо его было искажено в
муках, и пена показывалась на искривленных губах его. Ордынов догадался,
что несчастный был в жесточайшем припадке падучей болезни. Вместе с
Катериной он бросился помогать ему...
III
Вся ночь прошла в тревоге. На другой день Ордынов вышел рано поутру,
несмотря на свою слабость и на лихорадку, которая все еще не оставляла его.
На дворе он опять встретил дворника. В этот раз татарин еще издали
приподнял фуражку и с любопытством поглядел на него. Потом, как будто
опомнясь, принялся за свою метлу, искоса взглядывая на медленно
приближавшегося Ордынова.
- Что? ты ничего не слыхал ночью? - спросил Ордынов.
- Да, слыхал.
- Что это за человек? кто он такой?
- Сама нанимала, сама и знай; а моя чужая.
- Да будешь ли ты когда говорить! - закричал Ордынов вне себя от
припадка какой-то болезненной раздражительности.
- А моя что сделала? Виновата твоя, - твоя жильцов пугала. Внизу
гробовщик жил: он глух, а все слышал, и баба его глухая, и та слышала. А на
другом дворе, хоть и далеко, а тоже слышала - вот. Я к надзирателю пойду.
- Я сам туда же пойду, - отвечал Ордынов и пошел к воротам.
- А хоть как хошь; сама нанимала... Барин, барин, постой!
ковром, заваленный книгами большой старинной формы, в переплетах,
напоминавших священные книги. В углу стоял образ, такой же старинный, как и
в его комнате; перед образом горела лампада. На постели лежал старик Мурин,
больной, изможденный страданием и бледный как полотно, закрытый меховым
одеялом. На коленях его была раскрытая книга. На скамье возле постели
лежала Катерина, охватив рукою грудь старика и склонившись к нему на плечо
головою. Она смотрела на него внимательными, детски-удивленными глазами и,
казалось, с неистощимым любопытством, замирая от ожидания, слушала то, что
ей рассказывал Мурин. По временам голос рассказчика возвышался, одушевление
отражалось на бледном лице его; он хмурил брови, глаза его начинали
сверкать, и Катерина, казалось, бледнела от страха и волнения. Тогда что-то
похожее на улыбку являлось на лице старика, и Катерина начинала тихо
смеяться. Порой слезы загорались в глазах ее; тогда старик нежно гладил ее
по голове, как ребенка, и она еще крепче обнимала его своею обнаженною,
сверкающею, как снег, рукою и еще любовнее припадала к груди его.
По временам Ордынов думал, что все это еще сон, даже был в этом
уверен; но кровь ему бросилась в голову, и жилы напряженно, с болью, бились
на висках его. Он выпустил гвоздь, встал с постели и, качаясь, пробираясь,
как лунатик, сам не понимая своего побуждения, вспыхнувшего целым пожаром в
крови его, подошел к хозяйским дверям и с силой толкнулся в них; ржавая
задвижка отлетела разом, и он вдруг с шумом и треском очутился среди
хозяйской спальни. Он видел, как вся вспорхнулась и вздрогнула Катерина,
как злобно засверкали глаза старика из-под тяжело сдавленных вместе бровей
и как внезапно ярость исказила все лицо его. Он видел, как старик, не
спуская с него своих глаз, блуждающей рукой наскоро ищет ружье, висевшее на
стене; видел потом, как сверкнуло дуло ружья, направленное неверной,
дрожащей от бешенства рукой прямо в грудь его... Раздался выстрел, раздался
потом дикий, почти нечеловеческий крик, и когда разлетелся дым, страшное
зрелище поразило Ордынова. Дрожа всем телом, он нагнулся над стариком.
Мурин лежал на полу; его коробило в судорогах, лицо его было искажено в
муках, и пена показывалась на искривленных губах его. Ордынов догадался,
что несчастный был в жесточайшем припадке падучей болезни. Вместе с
Катериной он бросился помогать ему...
III
Вся ночь прошла в тревоге. На другой день Ордынов вышел рано поутру,
несмотря на свою слабость и на лихорадку, которая все еще не оставляла его.
На дворе он опять встретил дворника. В этот раз татарин еще издали
приподнял фуражку и с любопытством поглядел на него. Потом, как будто
опомнясь, принялся за свою метлу, искоса взглядывая на медленно
приближавшегося Ордынова.
- Что? ты ничего не слыхал ночью? - спросил Ордынов.
- Да, слыхал.
- Что это за человек? кто он такой?
- Сама нанимала, сама и знай; а моя чужая.
- Да будешь ли ты когда говорить! - закричал Ордынов вне себя от
припадка какой-то болезненной раздражительности.
- А моя что сделала? Виновата твоя, - твоя жильцов пугала. Внизу
гробовщик жил: он глух, а все слышал, и баба его глухая, и та слышала. А на
другом дворе, хоть и далеко, а тоже слышала - вот. Я к надзирателю пойду.
- Я сам туда же пойду, - отвечал Ордынов и пошел к воротам.
- А хоть как хошь; сама нанимала... Барин, барин, постой!