друг стал
понимать, что он одинок и чужд всему миру, один в чужом углу, меж
таинственных, подозрительных людей, между врагов, которые все собираются и
шепчутся по углам его темной комнаты и кивают старухе, сидевшей у огня на
корточках, нагревавшей свои дряхлые, старые руки и указывавшей им на него.
Он впадал в смятение, в тревогу; ему все хотелось узнать, кто таковы эти
люди, зачем они здесь, зачем он сам в этой комнате, и догадывался, что
забрел в какой-то темный, злодейский притон, будучи увлечен чем-то могучим,
но неведомым, не рассмотрев прежде, кто и каковы жильцы и кто именно его
хозяева. Его начинало мучить подозрение, - и вдруг среди ночной темноты
опять началась шепотливая, длинная сказка, и начала ее тихо, чуть внятно,
про себя, какая-то старуха, печально качая перед потухавшим огнем своей
белой, седой головой. Но - и опять ужас нападал на него: сказка воплощалась
перед ним в лица и формы. Он видел, как все, начиная с детских, неясных
грез его, все мысли и мечты его, все, что он выжил жизнью, все, что вычитал
в книгах, все, об чем уже и забыл давно, все одушевлялось, все
складывалось, воплощалось, вставало перед ним в колоссальных формах и
образах, ходило, роилось кругом него; видел, как раскидывались перед ним
волшебные, роскошные сады, как слагались и разрушались в глазах его целые
города, как целые кладбища высылали ему своих мертвецов, которые начинали
жить сызнова, как приходили, рождались и отживали в глазах его целые
племена и народы, как воплощалась, наконец, теперь, вокруг болезненного
одра его, каждая мысль его, каждая бесплотная греза, воплощалась почти в
миг зарождения; как, наконец, он мыслил не бесплотными идеями, а целыми
мирами, целыми созданиями, как он носился, подобно пылинке, во всем злом
бесконечном, странном, невыходимом мире и как вся эта жизнь, своею мятежною
независимостью, давит, гнетет его и преследует его вечной, бесконечной
иронией; он слышал, как он умирает, разрушается в пыль и прах, без
воскресения, на веки веков; он хотел бежать, но не было угла во всей
вселенной, чтоб укрыть его. Наконец, в припадке отчаяния, он напряг свои
силы, вскрикнул и проснулся...
Он проснулся, весь облитый холодным, ледяным потом. Кругом него стояла
мертвая тишина; была глубокая ночь. Но все ему казалось, что где-то
продолжается его дивная сказка, что чей-то хриплый голос действительно
заводит долгий рассказ о чем-то как будто ему знакомом. Он слышал, что
говорят про темные леса, про каких-то лихих разбойников, про какого-то
удалого молодца, чуть-чуть не про самого Стеньку Разина, про веселых пьяниц
бурлаков, про одну красную девицу и про Волгу-матушку. Не сказка ли это?
наяву ли он слышит ее? Целый час пролежал он, открыв глаза, не шевеля ни
одним членом, в мучительном оцепенении. Наконец он привстал осторожно и с
веселием ощутил в себе силу, не истощившуюся в лютой болезни. Бред прошел,
начиналась действительность. Он заметил, что еще был одет так, как был во
время разговора с Катериной, и что, следовательно, немного времени прошло с
того утра, как она ушла от него. Огонь решимости пробежал по его жилам.
Машинально отыскал он руками большой гвоздь, вбитый для чего-то в верху
перегородки, возле которой постлали постель его, схватился за него и,
повиснув на нем всем телом, кое-как добрался до щели, из которой выходил
едва заметный свет в его комнату. Он приложил глаз к отверстию и стал
глядеть, едва переводя дух от волнения.
В углу хозяйской каморки стояла пост
понимать, что он одинок и чужд всему миру, один в чужом углу, меж
таинственных, подозрительных людей, между врагов, которые все собираются и
шепчутся по углам его темной комнаты и кивают старухе, сидевшей у огня на
корточках, нагревавшей свои дряхлые, старые руки и указывавшей им на него.
Он впадал в смятение, в тревогу; ему все хотелось узнать, кто таковы эти
люди, зачем они здесь, зачем он сам в этой комнате, и догадывался, что
забрел в какой-то темный, злодейский притон, будучи увлечен чем-то могучим,
но неведомым, не рассмотрев прежде, кто и каковы жильцы и кто именно его
хозяева. Его начинало мучить подозрение, - и вдруг среди ночной темноты
опять началась шепотливая, длинная сказка, и начала ее тихо, чуть внятно,
про себя, какая-то старуха, печально качая перед потухавшим огнем своей
белой, седой головой. Но - и опять ужас нападал на него: сказка воплощалась
перед ним в лица и формы. Он видел, как все, начиная с детских, неясных
грез его, все мысли и мечты его, все, что он выжил жизнью, все, что вычитал
в книгах, все, об чем уже и забыл давно, все одушевлялось, все
складывалось, воплощалось, вставало перед ним в колоссальных формах и
образах, ходило, роилось кругом него; видел, как раскидывались перед ним
волшебные, роскошные сады, как слагались и разрушались в глазах его целые
города, как целые кладбища высылали ему своих мертвецов, которые начинали
жить сызнова, как приходили, рождались и отживали в глазах его целые
племена и народы, как воплощалась, наконец, теперь, вокруг болезненного
одра его, каждая мысль его, каждая бесплотная греза, воплощалась почти в
миг зарождения; как, наконец, он мыслил не бесплотными идеями, а целыми
мирами, целыми созданиями, как он носился, подобно пылинке, во всем злом
бесконечном, странном, невыходимом мире и как вся эта жизнь, своею мятежною
независимостью, давит, гнетет его и преследует его вечной, бесконечной
иронией; он слышал, как он умирает, разрушается в пыль и прах, без
воскресения, на веки веков; он хотел бежать, но не было угла во всей
вселенной, чтоб укрыть его. Наконец, в припадке отчаяния, он напряг свои
силы, вскрикнул и проснулся...
Он проснулся, весь облитый холодным, ледяным потом. Кругом него стояла
мертвая тишина; была глубокая ночь. Но все ему казалось, что где-то
продолжается его дивная сказка, что чей-то хриплый голос действительно
заводит долгий рассказ о чем-то как будто ему знакомом. Он слышал, что
говорят про темные леса, про каких-то лихих разбойников, про какого-то
удалого молодца, чуть-чуть не про самого Стеньку Разина, про веселых пьяниц
бурлаков, про одну красную девицу и про Волгу-матушку. Не сказка ли это?
наяву ли он слышит ее? Целый час пролежал он, открыв глаза, не шевеля ни
одним членом, в мучительном оцепенении. Наконец он привстал осторожно и с
веселием ощутил в себе силу, не истощившуюся в лютой болезни. Бред прошел,
начиналась действительность. Он заметил, что еще был одет так, как был во
время разговора с Катериной, и что, следовательно, немного времени прошло с
того утра, как она ушла от него. Огонь решимости пробежал по его жилам.
Машинально отыскал он руками большой гвоздь, вбитый для чего-то в верху
перегородки, возле которой постлали постель его, схватился за него и,
повиснув на нем всем телом, кое-как добрался до щели, из которой выходил
едва заметный свет в его комнату. Он приложил глаз к отверстию и стал
глядеть, едва переводя дух от волнения.
В углу хозяйской каморки стояла пост