ица; теперь же, при
неожиданном входе мужа, я видел, как она вся вздрогнула и лицо ее, и без
того уже бледное, сделалось вдруг белее платка. Это было так приметно,
что и другие заметили: я расслышал в стороне отрывочный разговор, из ко-
торого кое-как догадался, что бедной m-me M* не совсем хорошо. Говорили,
что муж ее ревнив, как арап, не из любви, а из самолюбия. Прежде всего
это был европеец, человек современный, с образчиками новых идей и тщес-
лавящийся своими идеями. С виду это был черноволосый, высокий и особенно
плотный господин, с европейскими бакенбардами, с самодовольным румяным
лицом, с белыми как сахар зубами и с безукоризненной джентльменской
осанкой. Называли его умным человеком. Так в иных кружках называют одну
особую породу растолстевшего на чужой счет человечества, которая ровно
ничего не делает, которая ровно ничего не хочет делать и у которой, от
вечной лености и ничегонеделания, вместо сердца кусок жира. От них же
поминутно слышишь, что им нечего делать вследствие каких-то очень запу-
танных, враждебных обстоятельств, которые "утомляют их гений", и что на
них, поэтому, "грустно смотреть". Это уж у них такая принятая пышная
фраза, их mot d'ordre, их пароль и лозунг, фраза, которую мои сытые
толстяки расточают везде поминутно, что уже давно начинает надоедать,
как отъявленное тартюфство и пустое слово. Впрочем, некоторые из этих
забавников, никак не могущих найти, что им делать, - чего, впрочем, ни-
когда и не искали они, - именно на то метят, чтоб все думали, что у них
вместо сердца не жир, а, напротив, говоря вообще, что-то очень глубокое,
но что именно - об этом не сказал бы ничего самый первейший хирург, ко-
нечно, из учтивости. Эти господа тем и пробиваются на свете, что устрем-
ляют все свои инстинкты на грубое зубоскальство, самое близорукое осуж-
дение и безмерную гордость. Так как им нечего больше делать, как подме-
чать и затверживать чужие ошибки и слабости, и так как в них доброго
чувства ровнешенько настолько, сколько дано его в удел устрице, то им и
не трудно, при таких предохранительных средствах, прожить с людьми до-
вольно осмотрительно. Этим они чрезмерно тщеславятся. Они, например,
почти уверены, что у них чуть ли не весь мир на оброке; что он у них как
устрица, которую они берут про запас; что все, кроме них, дураки; что
всяк похож на апельсин или на губку, которую они нет-нет да и выжмут,
пока сок надобится; что они всему хозяева и что весь этот похвальный по-
рядок вещей происходит именно оттого, что они такие умные и характерные
люди. В своей безмерной гордости они не допускают в себе недостатков.
Они похожи на ту породу житейских плутов, прирожденных Тартюфов и
Фальстафов, которые до того заплутовались, что наконец и сами уверились,
что так и должно тому быть, то есть чтоб жить им да плутовать; до того
часто уверяли всех, что они честные люди, что наконец и сами уверились,
будто они действительно честные люди и что их плутовство-то и есть чест-
ное дело. Для совестного внутреннего суда, для благородной самооценки их
никогда не хватит: для иных вещей они слишком толсты. На первом плане у
них всегда и во всем их собственная золотая особа, их Молох и Ваал, их
великолепное я. Вся природа, весь мир для них не более как одно велико-
лепное зеркало, которое и создано для того, чтоб мой божок беспрерывно в
него на себя любовался и из-за себя никого и ничего не видел; после это-
неожиданном входе мужа, я видел, как она вся вздрогнула и лицо ее, и без
того уже бледное, сделалось вдруг белее платка. Это было так приметно,
что и другие заметили: я расслышал в стороне отрывочный разговор, из ко-
торого кое-как догадался, что бедной m-me M* не совсем хорошо. Говорили,
что муж ее ревнив, как арап, не из любви, а из самолюбия. Прежде всего
это был европеец, человек современный, с образчиками новых идей и тщес-
лавящийся своими идеями. С виду это был черноволосый, высокий и особенно
плотный господин, с европейскими бакенбардами, с самодовольным румяным
лицом, с белыми как сахар зубами и с безукоризненной джентльменской
осанкой. Называли его умным человеком. Так в иных кружках называют одну
особую породу растолстевшего на чужой счет человечества, которая ровно
ничего не делает, которая ровно ничего не хочет делать и у которой, от
вечной лености и ничегонеделания, вместо сердца кусок жира. От них же
поминутно слышишь, что им нечего делать вследствие каких-то очень запу-
танных, враждебных обстоятельств, которые "утомляют их гений", и что на
них, поэтому, "грустно смотреть". Это уж у них такая принятая пышная
фраза, их mot d'ordre, их пароль и лозунг, фраза, которую мои сытые
толстяки расточают везде поминутно, что уже давно начинает надоедать,
как отъявленное тартюфство и пустое слово. Впрочем, некоторые из этих
забавников, никак не могущих найти, что им делать, - чего, впрочем, ни-
когда и не искали они, - именно на то метят, чтоб все думали, что у них
вместо сердца не жир, а, напротив, говоря вообще, что-то очень глубокое,
но что именно - об этом не сказал бы ничего самый первейший хирург, ко-
нечно, из учтивости. Эти господа тем и пробиваются на свете, что устрем-
ляют все свои инстинкты на грубое зубоскальство, самое близорукое осуж-
дение и безмерную гордость. Так как им нечего больше делать, как подме-
чать и затверживать чужие ошибки и слабости, и так как в них доброго
чувства ровнешенько настолько, сколько дано его в удел устрице, то им и
не трудно, при таких предохранительных средствах, прожить с людьми до-
вольно осмотрительно. Этим они чрезмерно тщеславятся. Они, например,
почти уверены, что у них чуть ли не весь мир на оброке; что он у них как
устрица, которую они берут про запас; что все, кроме них, дураки; что
всяк похож на апельсин или на губку, которую они нет-нет да и выжмут,
пока сок надобится; что они всему хозяева и что весь этот похвальный по-
рядок вещей происходит именно оттого, что они такие умные и характерные
люди. В своей безмерной гордости они не допускают в себе недостатков.
Они похожи на ту породу житейских плутов, прирожденных Тартюфов и
Фальстафов, которые до того заплутовались, что наконец и сами уверились,
что так и должно тому быть, то есть чтоб жить им да плутовать; до того
часто уверяли всех, что они честные люди, что наконец и сами уверились,
будто они действительно честные люди и что их плутовство-то и есть чест-
ное дело. Для совестного внутреннего суда, для благородной самооценки их
никогда не хватит: для иных вещей они слишком толсты. На первом плане у
них всегда и во всем их собственная золотая особа, их Молох и Ваал, их
великолепное я. Вся природа, весь мир для них не более как одно велико-
лепное зеркало, которое и создано для того, чтоб мой божок беспрерывно в
него на себя любовался и из-за себя никого и ничего не видел; после это-