это была она), бог знает почему, уловлялись моим за-
чарованным вниманием, и уж не изглаживалось это странное, неопределен-
ное, но непостижимо сладкое впечатление мое. Часто по целым часам я как
будто уж и не мог от нее оторваться; я заучил каждый жест, каждое движе-
ние ее, вслушался в каждую вибрацию густого, серебристого, но несколько
заглушенного голоса и - странное дело! - из всех наблюдений своих вынес,
вместе с робким и сладким впечатлением, какое-то непостижимое любо-
пытство. Похоже было на то, как будто я допытывался какой-нибудь тай-
ны...
Всего мучительнее для меня были насмешки в присутствии m-me M*. Эти
насмешки и комические гонения, по моим понятиям, даже унижали меня. И
когда, случалось, раздавался общий смех на мой счет, в котором даже m-me
M* иногда невольно принимала участие, тогда я, в отчаянии, вне себя от
горя, вырывался от своих тиранов и убегал наверх, где и дичал остальную
часть дня, не смея показать своего лица в зале. Впрочем, я и сам еще не
понимал ни своего стыда, ни волнения; весь процесс переживался во мне
бессознательно. С m-me M* я почти не сказал еще и двух слов, да и, ко-
нечно, не решился бы на это. Но вот однажды вечером, после несноснейшего
для меня дня, отстал я от других на прогулке, ужасно устал и пробирался
домой через сад. На одной скамье, в уединенной аллее, увидел я m-me M*.
Она сидела одна-одинехонька, как будто нарочно выбрав такое уединенное
место, склонив голову на грудь и машинально перебирая в руках платок.
Она была в такой задумчивости, что и не слыхала, как я с ней поравнялся.
Заметив меня, она быстро поднялась со скамьи, отвернулась и, я уви-
дел, наскоро отерла глаза платком. Она плакала. Осушив глаза, она улыб-
нулась мне и пошла вместе со мною домой. Уж не помню, о чем мы с ней го-
ворили; но она поминутно отсылала меня под разными предлогами: то проси-
ла сорвать ей цветок, то посмотреть, кто едет верхом по соседней аллее.
И когда я отходил от нее, она тотчас же опять подносила платок к глазам
своим и утирала непослушные слезы, которые никак не хотели покинуть ее,
все вновь и вновь накипали в сердце и все лились из ее бедных глаз. Я
понимал, что, видно, я ей очень в тягость, когда она так часто меня от-
сылает, да и сама она уже видела, что я все заметил, но только не могла
удержаться, и это меня еще более за нее надрывало. Я злился на себя в
эту минуту почти до отчаяния, проклинал себя за неловкость и ненаходчи-
вость и все-таки не знал, как ловче отстать от нее, не выказав, что за-
метил ее горе, но шел рядом с нею, в грустном изумлении, даже в испуге,
совсем растерявшись и решительно не находя ни одного слова для поддержки
оскудевшего нашего разговора.
Эта встреча так поразила меня, что я весь вечер с жадным любопытством
следил потихоньку за m-me M* и не спускал с нее глаз. Но случилось так,
что она два раза застала меня врасплох среди моих наблюдений, и во вто-
рой раз, заметив меня, улыбнулась. Это была ее единственная улыбка за
весь вечер. Грусть еще не сходила с лица ее, которое было теперь очень
бледно. Все время она тихо разговаривала с одной пожилой дамой, злой и
сварливой старухой, которой никто не любил за шпионство и сплетни, но
которой все боялись, а потому и принуждены были всячески угождать ей,
волей-неволей...
Часов в десять приехал муж m-me M*. До сих пор я наблюдал за ней
очень пристально, не отрывая глаз от ее грустного л
чарованным вниманием, и уж не изглаживалось это странное, неопределен-
ное, но непостижимо сладкое впечатление мое. Часто по целым часам я как
будто уж и не мог от нее оторваться; я заучил каждый жест, каждое движе-
ние ее, вслушался в каждую вибрацию густого, серебристого, но несколько
заглушенного голоса и - странное дело! - из всех наблюдений своих вынес,
вместе с робким и сладким впечатлением, какое-то непостижимое любо-
пытство. Похоже было на то, как будто я допытывался какой-нибудь тай-
ны...
Всего мучительнее для меня были насмешки в присутствии m-me M*. Эти
насмешки и комические гонения, по моим понятиям, даже унижали меня. И
когда, случалось, раздавался общий смех на мой счет, в котором даже m-me
M* иногда невольно принимала участие, тогда я, в отчаянии, вне себя от
горя, вырывался от своих тиранов и убегал наверх, где и дичал остальную
часть дня, не смея показать своего лица в зале. Впрочем, я и сам еще не
понимал ни своего стыда, ни волнения; весь процесс переживался во мне
бессознательно. С m-me M* я почти не сказал еще и двух слов, да и, ко-
нечно, не решился бы на это. Но вот однажды вечером, после несноснейшего
для меня дня, отстал я от других на прогулке, ужасно устал и пробирался
домой через сад. На одной скамье, в уединенной аллее, увидел я m-me M*.
Она сидела одна-одинехонька, как будто нарочно выбрав такое уединенное
место, склонив голову на грудь и машинально перебирая в руках платок.
Она была в такой задумчивости, что и не слыхала, как я с ней поравнялся.
Заметив меня, она быстро поднялась со скамьи, отвернулась и, я уви-
дел, наскоро отерла глаза платком. Она плакала. Осушив глаза, она улыб-
нулась мне и пошла вместе со мною домой. Уж не помню, о чем мы с ней го-
ворили; но она поминутно отсылала меня под разными предлогами: то проси-
ла сорвать ей цветок, то посмотреть, кто едет верхом по соседней аллее.
И когда я отходил от нее, она тотчас же опять подносила платок к глазам
своим и утирала непослушные слезы, которые никак не хотели покинуть ее,
все вновь и вновь накипали в сердце и все лились из ее бедных глаз. Я
понимал, что, видно, я ей очень в тягость, когда она так часто меня от-
сылает, да и сама она уже видела, что я все заметил, но только не могла
удержаться, и это меня еще более за нее надрывало. Я злился на себя в
эту минуту почти до отчаяния, проклинал себя за неловкость и ненаходчи-
вость и все-таки не знал, как ловче отстать от нее, не выказав, что за-
метил ее горе, но шел рядом с нею, в грустном изумлении, даже в испуге,
совсем растерявшись и решительно не находя ни одного слова для поддержки
оскудевшего нашего разговора.
Эта встреча так поразила меня, что я весь вечер с жадным любопытством
следил потихоньку за m-me M* и не спускал с нее глаз. Но случилось так,
что она два раза застала меня врасплох среди моих наблюдений, и во вто-
рой раз, заметив меня, улыбнулась. Это была ее единственная улыбка за
весь вечер. Грусть еще не сходила с лица ее, которое было теперь очень
бледно. Все время она тихо разговаривала с одной пожилой дамой, злой и
сварливой старухой, которой никто не любил за шпионство и сплетни, но
которой все боялись, а потому и принуждены были всячески угождать ей,
волей-неволей...
Часов в десять приехал муж m-me M*. До сих пор я наблюдал за ней
очень пристально, не отрывая глаз от ее грустного л