семьсот? только триста...
- Триста!.. А Юлиан Мастакович? забыл?
- Юлиан Мастакович! да ведь это дело, братец, неверное; это не то, что
триста рублей верного жалованья, где всякий рубль как друг неизменный.
Юлиан Мастакович, конечно, ну, даже великий он человек, я его уважаю,
понимаю его, даром что он так высоко стоит, и, ей-богу, люблю его, потому
что он тебя любит и тебе за работу дарит, тогда как мог бы не платить, а
командировать себе прямо чиновника - но ведь согласись сам, Вася...
Послушай еще: я ведь не вздор говорю; я согласен, во всем Петербурге не
найдешь такого почерка, как твой почерк, я готов тебе уступить, - не без
восторга заключил Нефедевич, - но вдруг, боже сохрани! ты не понравишься,
вдруг ты не угодишь ему, вдруг у него дела прекратятся, вдруг он другого
возьмет - ну да, наконец, мало ли что может случиться! Ведь Юлиан-то
Мастакович был да сплыл, Вася...
- Послушай, Аркаша, ведь этак, пожалуй, над нами сейчас потолок
провалится...
- Ну, конечно, конечно... я ведь ничего...
- Нет, послушай меня, ты выслушай - видишь что: каким он образом может
со мною расстаться... Нет, ты только выслушай, выслушай. Ведь я все
исполняю рачительно; ведь он такой добрый, ведь он мне, Аркаша, ведь он мне
сегодня дал пятьдесят рублей серебром!
- Неужели, Вася? так тебе награждение?
- Какое награждение! из своего кармана. Говорит: уж ты, брат, пятый
месяц денег не получал; хочешь, возьми; спасибо, говорит, тебе, спасибо,
доволен... ей-богу! не даром же ты мне, говорит, работаешь - право! так и
сказал. У меня слезы полились, Аркаша. Господи боже!
- Послушай, Вася, а ты дописал те бумаги?..
- Нет... еще не дописал.
- Ва...синька! ангел мой! что ты сделал?
- Послушай, Аркадий, ничего, еще два дня сроку, успею...
- Как же ты это так не писал?..
- Ну вот, ну вот! ты с таким убитым видом смотришь, что у меня вся
внутренность ворочается, сердце болит! Ну, что ж? ты меня всегда этак
убиваешь! Так и закричит: а-а-а!!! Да ты рассуждай; ну, что ж такое? ну,
кончу, ей-богу, кончу...
- Что если не кончишь? - закричал Аркадий, вскочив. - А он же тебе
сегодня дал награждение! Ты же тут женишься... Ай-ай-ай!
- Ничего, ничего, - закричал Шумков, - я сейчас же и сажусь, сию
минуту сажусь; ничего!
- Как это ты манкировал, Васютка?
- Ах, Аркаша! ну, мог ли я усидеть? такой ли я был? Да я в
канцелярии-то едва сидел; ведь я сердца сносить не мог... Ах! ах! теперь
ночь просижу, и завтра ночь просижу, да послезавтра еще, и - докончу!..
- Много осталось?
- Не мешай, ради бога, не мешай, замолчи...
Аркадий Иванович на цыпочках подошел к кровати и уселся; потом вдруг
хотел было встать, но потом опять принужден был сесть, вспомнив, что
помешать может, хотя и сидеть не мог от волнения: видно было, что его
совсем перевернуло известие и первый восторг еще не успел выкипеть в нем.
Он взглянул на Шумкова, тот взглянул на него, улыбнулся, погрозил ему
пальцем и потом, страшно нахмурив брови (как будто в этом заключалась вся
сила и весь успех работы), уставился глазами в бумаги. Казалось, и он тоже
еще не пересилил своего волнения, переменял перья, вертелся на стуле,
пристроивался, опять принимался писать, но рука его дрожала и отказывалась
двигаться.
- Аркаша! Я им говорил об тебе, - закричал он вдруг, как будто только
что вспомнил.
- Да? - закричал Аркадий, - а я только спросить хотел; ну!
- Ну! ах да,
- Триста!.. А Юлиан Мастакович? забыл?
- Юлиан Мастакович! да ведь это дело, братец, неверное; это не то, что
триста рублей верного жалованья, где всякий рубль как друг неизменный.
Юлиан Мастакович, конечно, ну, даже великий он человек, я его уважаю,
понимаю его, даром что он так высоко стоит, и, ей-богу, люблю его, потому
что он тебя любит и тебе за работу дарит, тогда как мог бы не платить, а
командировать себе прямо чиновника - но ведь согласись сам, Вася...
Послушай еще: я ведь не вздор говорю; я согласен, во всем Петербурге не
найдешь такого почерка, как твой почерк, я готов тебе уступить, - не без
восторга заключил Нефедевич, - но вдруг, боже сохрани! ты не понравишься,
вдруг ты не угодишь ему, вдруг у него дела прекратятся, вдруг он другого
возьмет - ну да, наконец, мало ли что может случиться! Ведь Юлиан-то
Мастакович был да сплыл, Вася...
- Послушай, Аркаша, ведь этак, пожалуй, над нами сейчас потолок
провалится...
- Ну, конечно, конечно... я ведь ничего...
- Нет, послушай меня, ты выслушай - видишь что: каким он образом может
со мною расстаться... Нет, ты только выслушай, выслушай. Ведь я все
исполняю рачительно; ведь он такой добрый, ведь он мне, Аркаша, ведь он мне
сегодня дал пятьдесят рублей серебром!
- Неужели, Вася? так тебе награждение?
- Какое награждение! из своего кармана. Говорит: уж ты, брат, пятый
месяц денег не получал; хочешь, возьми; спасибо, говорит, тебе, спасибо,
доволен... ей-богу! не даром же ты мне, говорит, работаешь - право! так и
сказал. У меня слезы полились, Аркаша. Господи боже!
- Послушай, Вася, а ты дописал те бумаги?..
- Нет... еще не дописал.
- Ва...синька! ангел мой! что ты сделал?
- Послушай, Аркадий, ничего, еще два дня сроку, успею...
- Как же ты это так не писал?..
- Ну вот, ну вот! ты с таким убитым видом смотришь, что у меня вся
внутренность ворочается, сердце болит! Ну, что ж? ты меня всегда этак
убиваешь! Так и закричит: а-а-а!!! Да ты рассуждай; ну, что ж такое? ну,
кончу, ей-богу, кончу...
- Что если не кончишь? - закричал Аркадий, вскочив. - А он же тебе
сегодня дал награждение! Ты же тут женишься... Ай-ай-ай!
- Ничего, ничего, - закричал Шумков, - я сейчас же и сажусь, сию
минуту сажусь; ничего!
- Как это ты манкировал, Васютка?
- Ах, Аркаша! ну, мог ли я усидеть? такой ли я был? Да я в
канцелярии-то едва сидел; ведь я сердца сносить не мог... Ах! ах! теперь
ночь просижу, и завтра ночь просижу, да послезавтра еще, и - докончу!..
- Много осталось?
- Не мешай, ради бога, не мешай, замолчи...
Аркадий Иванович на цыпочках подошел к кровати и уселся; потом вдруг
хотел было встать, но потом опять принужден был сесть, вспомнив, что
помешать может, хотя и сидеть не мог от волнения: видно было, что его
совсем перевернуло известие и первый восторг еще не успел выкипеть в нем.
Он взглянул на Шумкова, тот взглянул на него, улыбнулся, погрозил ему
пальцем и потом, страшно нахмурив брови (как будто в этом заключалась вся
сила и весь успех работы), уставился глазами в бумаги. Казалось, и он тоже
еще не пересилил своего волнения, переменял перья, вертелся на стуле,
пристроивался, опять принимался писать, но рука его дрожала и отказывалась
двигаться.
- Аркаша! Я им говорил об тебе, - закричал он вдруг, как будто только
что вспомнил.
- Да? - закричал Аркадий, - а я только спросить хотел; ну!
- Ну! ах да,