и так как
все вокруг тоже шло своим добрым чередом и порядком, то ни Семен Иванович,
ни Устинья Федоровна уж и не помнили даже хорошенько, когда их и судьба-то
свела. "А не то десять лет, не то уж за пятнадцать, не то уж и все те же
двадцать пять, - говорила она подчас своим новым жильцам, - как он,
голубчик, у меня основался, согрей его душеньку". И потому весьма
естественно, что пренеприятно был изумлен непривычный к компании герой
нашей повести, когда, ровно год тому назад, очутился он, солидный и
скромный, вдруг посреди шумливой и беспокойной ватаги целого десятка
молодых ребят, своих новых сожителей и товарищей.
Исчезновение Семена Ивановича наделало немалой суматохи в углах. Одно
то, что он был фаворит; во-вторых же, паспорт его, бывший под сохранением
хозяйки, оказался на ту пору ненароком затерянным. Устинья Федоровна
взвыла, - к чему прибегала во всех критических случаях; ровно два дня
корила, поносила жильцов; причитала, что загоняли у ней жильца, как
цыпленка, и что сгубили его "все те же злые надсмешники", а на третий
выгнала всех искать и добыть беглеца во что бы то ни стало, живого иль
мертвого. Повечеру пришел первый писарь Судьбин и объявил, что след
отыскался, что видел он беглеца на Толкучем и по другим местам, ходил за
ним, близко стоял, но говорить не посмел, а был неподалеку от него и на
пожаре, когда загорелся дом в Кривом переулке. Полчаса спустя явились
Океанов и Кантарев-разночинец, подтвердили Судьбина слово в слово: тоже
недалеко стояли; близко, всего только в десяти шагах от него ходили, но
говорить опять не посмели, а заметили оба, что ходил Семен Иванович с
попрошайко-пьянчужкой. Собрались наконец и остальные жильцы и, внимательно
выслушав, решили, что Прохарчин должен быть теперь недалеко и не замедлит
прийти; но что они и прежде все знали, что ходит он с
попрошайкой-пьянчужкой. Попрошайка-пьянчужка был человек совсем скверный,
буйный и льстивый, и по всему было видно, что он как-нибудь там обольстил
Семена Ивановича. Явился он ровно за неделю до исчезновения Семена
Ивановича, вместе с Ремневым-товарищем, приживал малое время в углах,
рассказал, что страдает за правду, что прежде служил по уездам, что наехал
на них ревизор, что пошатнули как-то за правду его и компанию, что явился
он в Петербург и пал в ножки к Порфирию Григорьевичу, что поместили его, по
ходатайству, в одну канцелярию, но что, по жесточайшему гонению судьбы,
упразднили его и отсюда, затем что уничтожилась сама канцелярия, получив
изменение; а в преобразовавшийся новый штат чиновников его не приняли,
сколько по прямой неспособности к служебному делу, столько и по причине
способностн к одному другому, совершенно постороннему делу, - вместе же со
всем этим за любовь к правде и, наконец, по козням врагов. Кончив историю,
в продолжение которой господин Зимовейкин неоднократно лобызал своего
сурового и небритого друга Ремнева, он поочередно поклонился всем бывшимь в
комнате в ножки, не забыв и Авдотью-работницу, назвал их всех благодетелями
и объяснил, что он человек недостойный, назойливый, подлый, буйный и
глупый, а чтоб не взыскали добрые люди на его горемычной доле и простоте.
Испросив покровительства, господин Зимовейкин оказался весельчаком, стал
очень рад, целовал у Устиньи Федоровны ручки, несмотря на скромные уверения
ее, что рука у ней подлая, не дворянская, а к вечеру обещал всему обществу
показать свой талант в одном замечательном характерном танце. Но назавтра
же дело его окончи
все вокруг тоже шло своим добрым чередом и порядком, то ни Семен Иванович,
ни Устинья Федоровна уж и не помнили даже хорошенько, когда их и судьба-то
свела. "А не то десять лет, не то уж за пятнадцать, не то уж и все те же
двадцать пять, - говорила она подчас своим новым жильцам, - как он,
голубчик, у меня основался, согрей его душеньку". И потому весьма
естественно, что пренеприятно был изумлен непривычный к компании герой
нашей повести, когда, ровно год тому назад, очутился он, солидный и
скромный, вдруг посреди шумливой и беспокойной ватаги целого десятка
молодых ребят, своих новых сожителей и товарищей.
Исчезновение Семена Ивановича наделало немалой суматохи в углах. Одно
то, что он был фаворит; во-вторых же, паспорт его, бывший под сохранением
хозяйки, оказался на ту пору ненароком затерянным. Устинья Федоровна
взвыла, - к чему прибегала во всех критических случаях; ровно два дня
корила, поносила жильцов; причитала, что загоняли у ней жильца, как
цыпленка, и что сгубили его "все те же злые надсмешники", а на третий
выгнала всех искать и добыть беглеца во что бы то ни стало, живого иль
мертвого. Повечеру пришел первый писарь Судьбин и объявил, что след
отыскался, что видел он беглеца на Толкучем и по другим местам, ходил за
ним, близко стоял, но говорить не посмел, а был неподалеку от него и на
пожаре, когда загорелся дом в Кривом переулке. Полчаса спустя явились
Океанов и Кантарев-разночинец, подтвердили Судьбина слово в слово: тоже
недалеко стояли; близко, всего только в десяти шагах от него ходили, но
говорить опять не посмели, а заметили оба, что ходил Семен Иванович с
попрошайко-пьянчужкой. Собрались наконец и остальные жильцы и, внимательно
выслушав, решили, что Прохарчин должен быть теперь недалеко и не замедлит
прийти; но что они и прежде все знали, что ходит он с
попрошайкой-пьянчужкой. Попрошайка-пьянчужка был человек совсем скверный,
буйный и льстивый, и по всему было видно, что он как-нибудь там обольстил
Семена Ивановича. Явился он ровно за неделю до исчезновения Семена
Ивановича, вместе с Ремневым-товарищем, приживал малое время в углах,
рассказал, что страдает за правду, что прежде служил по уездам, что наехал
на них ревизор, что пошатнули как-то за правду его и компанию, что явился
он в Петербург и пал в ножки к Порфирию Григорьевичу, что поместили его, по
ходатайству, в одну канцелярию, но что, по жесточайшему гонению судьбы,
упразднили его и отсюда, затем что уничтожилась сама канцелярия, получив
изменение; а в преобразовавшийся новый штат чиновников его не приняли,
сколько по прямой неспособности к служебному делу, столько и по причине
способностн к одному другому, совершенно постороннему делу, - вместе же со
всем этим за любовь к правде и, наконец, по козням врагов. Кончив историю,
в продолжение которой господин Зимовейкин неоднократно лобызал своего
сурового и небритого друга Ремнева, он поочередно поклонился всем бывшимь в
комнате в ножки, не забыв и Авдотью-работницу, назвал их всех благодетелями
и объяснил, что он человек недостойный, назойливый, подлый, буйный и
глупый, а чтоб не взыскали добрые люди на его горемычной доле и простоте.
Испросив покровительства, господин Зимовейкин оказался весельчаком, стал
очень рад, целовал у Устиньи Федоровны ручки, несмотря на скромные уверения
ее, что рука у ней подлая, не дворянская, а к вечеру обещал всему обществу
показать свой талант в одном замечательном характерном танце. Но назавтра
же дело его окончи