стил сколько мог руками и телом пространства на своей кровати, тогда
как, трепещущим, но странно-решительным взором окидывая присутствующих,
казалось, изъяснял, что скорее умрет, чем уступит кому-нибудь хоть сотую
капельку из бедной своей благостыни...
Семен Иванович пролежал дня два или три, плотно обставленный ширмами и
отделенный таким образом от всего божьего света и всех напрасных его
треволнений. Как следует, назавтра же все о нем позабыли; время летело меж
тем своим чередом, часы сменялись часами, день другим. Полусон, полубред
налегли на отяжелевшую, горячую голову больного; но он лежал смирно, не
стонал и не жаловался; напротив, притих, молчал и крепился, приплюснув себя
к постели своей, словно как заяц припадает от страха к земле, заслышав
охоту. Порой наставала в квартире долгая, тоскливая тишина, - знак, что все
жильцы удалялись по должности, и просыпавшийся Семен Иванович мог сколько
угодно развлекать тоску свою, прислушиваясь к близкому шороху в кухне, где
хлопотала хозяйка, или к мерному отшлепыванию стоптанных башмаков
Авдотьи-работницы по всем комнатам, когда она, охая и кряхтя, прибирала,
притирала и приглаживала во всех углах для порядка. Целые часы проходили
таким образом, дремотные, ленивые, сонливые, скучные, словно вода,
стекавшая звучно и мерно в кухне с залавка в лохань. Наконец, приходили
жильцы, поочередно или кучками, и Семен Иванович очень удобно мог слышать,
как они бранили погоду, хотели есть, как шумели, курили, бранились,
дружились, играли в карты и стучали чашками, собираясь пить чай. Семен
Иванович машинально делал усилие привстать и присоединиться законным
образом для составления напитка, но тут же впадал в усыпление и грезил, что
уже давно сидит за чайным столом, участвует и беседует и что Зиновий
Прокофьевич успел уже, пользуясь случаем, вклеить в разговор какой-то
проект о золовках и о нравственном отношении к ним различных хороших людей.
Тут Семен Иванович поспешил было оправдаться и возразить, но разом
слетевшая со всех языков могуче-форменная фраза "неоднократно замечено"
окончательно осекла все его возражения, и Семен Иванович ничего не мог
придумать лучшего, как начать снова грезить о том, что сегодня первое число
и что он получает целковики в своей канцелярии. Развернув бумажку на
лестнице, он быстро оглянулся кругом и поспешил как можно скорее отделить
целую половину из законного возмездия, им полученного, и припрятать эту
половину в сапог, потом, тут же на лестнице и вовсе не обращая внимания на
то, что действует на своей постели, во сне, решил, пришед домой, немедленно
воздать что следует за харчи и постой хозяйке своей, потом накупить
кой-чего необходимого и показать кому следует, как будто без намерения и
нечаянно, что подвергся вычету, что остается ему и всего ничего и что вот и
золовке-то послать теперь нечего, причем погоревать тут же о золовке, много
говорить о ней завтра и послезавтра, и дней через десять еще повторить
мимоходом об ее нищете, чтоб не забыли товарищи. Решив таким образом, он
увидел, что и Андрей Ефимович, тот самый маленький, вечно молчаливый лысый
человечек, который помещался в канцелярии за целые три комнаты от места
сиденья Семена Ивановича и в двадцать лет не сказал с ним ни слова, стоит
тут же на лестнице, тоже считает свои рубля серебром и, тряхнув головою,
говорит ему: "денежки-с! Их не будет, и каши не будет-с, - сурово
прибавляет он, сходя с лестницы, и уже на крыльце заключает, - а у меня,
сударь, семеро-
как, трепещущим, но странно-решительным взором окидывая присутствующих,
казалось, изъяснял, что скорее умрет, чем уступит кому-нибудь хоть сотую
капельку из бедной своей благостыни...
Семен Иванович пролежал дня два или три, плотно обставленный ширмами и
отделенный таким образом от всего божьего света и всех напрасных его
треволнений. Как следует, назавтра же все о нем позабыли; время летело меж
тем своим чередом, часы сменялись часами, день другим. Полусон, полубред
налегли на отяжелевшую, горячую голову больного; но он лежал смирно, не
стонал и не жаловался; напротив, притих, молчал и крепился, приплюснув себя
к постели своей, словно как заяц припадает от страха к земле, заслышав
охоту. Порой наставала в квартире долгая, тоскливая тишина, - знак, что все
жильцы удалялись по должности, и просыпавшийся Семен Иванович мог сколько
угодно развлекать тоску свою, прислушиваясь к близкому шороху в кухне, где
хлопотала хозяйка, или к мерному отшлепыванию стоптанных башмаков
Авдотьи-работницы по всем комнатам, когда она, охая и кряхтя, прибирала,
притирала и приглаживала во всех углах для порядка. Целые часы проходили
таким образом, дремотные, ленивые, сонливые, скучные, словно вода,
стекавшая звучно и мерно в кухне с залавка в лохань. Наконец, приходили
жильцы, поочередно или кучками, и Семен Иванович очень удобно мог слышать,
как они бранили погоду, хотели есть, как шумели, курили, бранились,
дружились, играли в карты и стучали чашками, собираясь пить чай. Семен
Иванович машинально делал усилие привстать и присоединиться законным
образом для составления напитка, но тут же впадал в усыпление и грезил, что
уже давно сидит за чайным столом, участвует и беседует и что Зиновий
Прокофьевич успел уже, пользуясь случаем, вклеить в разговор какой-то
проект о золовках и о нравственном отношении к ним различных хороших людей.
Тут Семен Иванович поспешил было оправдаться и возразить, но разом
слетевшая со всех языков могуче-форменная фраза "неоднократно замечено"
окончательно осекла все его возражения, и Семен Иванович ничего не мог
придумать лучшего, как начать снова грезить о том, что сегодня первое число
и что он получает целковики в своей канцелярии. Развернув бумажку на
лестнице, он быстро оглянулся кругом и поспешил как можно скорее отделить
целую половину из законного возмездия, им полученного, и припрятать эту
половину в сапог, потом, тут же на лестнице и вовсе не обращая внимания на
то, что действует на своей постели, во сне, решил, пришед домой, немедленно
воздать что следует за харчи и постой хозяйке своей, потом накупить
кой-чего необходимого и показать кому следует, как будто без намерения и
нечаянно, что подвергся вычету, что остается ему и всего ничего и что вот и
золовке-то послать теперь нечего, причем погоревать тут же о золовке, много
говорить о ней завтра и послезавтра, и дней через десять еще повторить
мимоходом об ее нищете, чтоб не забыли товарищи. Решив таким образом, он
увидел, что и Андрей Ефимович, тот самый маленький, вечно молчаливый лысый
человечек, который помещался в канцелярии за целые три комнаты от места
сиденья Семена Ивановича и в двадцать лет не сказал с ним ни слова, стоит
тут же на лестнице, тоже считает свои рубля серебром и, тряхнув головою,
говорит ему: "денежки-с! Их не будет, и каши не будет-с, - сурово
прибавляет он, сходя с лестницы, и уже на крыльце заключает, - а у меня,
сударь, семеро-