ы. Тоже никак не мог он стерпеть, когда кто-нибудь, зная
всегдашний норов его, начнет, бывало, из одного баловства приставать и
расспрашивать, что у него лежит в сундучке... У Семена Ивановича был один
сундучок. Сундук этот стоял у него под кроватью и оберегаем был как зеница
ока; и хотя все знали, что в нем, кроме старых тряпиц, двух или трех пар
изъянившихся сапогов и вообще всякого случившегося хламу и дрязгу, ровно не
было ничего, но господин Прохарчин ценил это движимое свое весьма высоко, и
даже слышали раз, как он, не довольствуясь своим старым, но довольно
крепким замком, поговаривал завести другой, какой-то особенный, немецкой
работы, с разными затеями и с потайною пружиною. Когда же один раз Зиновий
Прокофьевич, увлеченный своим молодоумием, обнаружил весьма неприличную и
грубую мысль, что Семен Иванович, вероятно, таит и откладывает в свой
сундук, чтоб оставить потомкам, то все, кто тут ни были около, принуждены
были в столбняк стать от необыкновенных последствий выходки Зиновья
Прокофьевича. Во-первых, господин Прохарчин на такую обнаженную и грубую
мысль даже выражений приличных не мог сразу найти. Долгое время из уст его
сыпались слова без всякого смысла, и наконец только разобрали, что Семен
Иванович, во-первых, корит Зиновья Прокофьича одним его давнопрошедшым
скаредным делом; потом распознали, будто Семен Иванович предсказывает, что
Зиновий Прокофьич ни за что не попадет в высшее общество, а что вот
портной, которому он должен за платье, его прибьет, непременно прибьет за
то, что долго мальчишка не платит, и что, "наконец, ты, мальчишка, -
прибавил Семен Иванович, - вишь, там хочешь в гусарские юнкера перейти, так
вот не перейдешь, гриб съешь, а что вот тебя, мальчишку, как начальство
узнает про все, возьмут да в писаря отдадут; вот, мол, как, слышь ты,
мальчишка!" Потом Семен Иванович успокоился, но, полежав часов пять, к
величайшему и всеобщему изумлению, как будто надумался и вдруг опять,
сначала один, а потом обращаясь к Зиновию Прокофьичу, начал его вновь
укорять и стыдить. Но тем дело опять не кончилось, и повечеру, когда Марк
Иванович и Преполовенко-жилец затеяли чай, пригласив к себе в товарищи
писаря Океанова, Семен Иванович слез с постели своей, нарочно подсел к ним,
дав свои двадцать или пятнадцать копеек, и под видом того, что захотел
вдруг пить чаю, начал весьма пространно входить в материю и изъяснять, что
бедный человек всего только бедный человек, а более ничего, а что, бедному
человеку, ему копить не из чего. Тут господин Прохарчин даже признался,
единственно потому, что вот теперь оно к слову пришлось, что он, бедный
человек, еще третьего дня у него, дерзкого человека, занять хотел денег
рубль, а что теперь не займет, чтоб не хвалился мальчишка, что вот, мол,
как, а жалованье у меня-де такое, что и корму не купишь; и что, наконец,
он, бедный человек, вот такой, как вы его видите, сам каждый месяц своей
золовке по пяти рублей в Тверь отсылает, и что не отсылай он в Тверь
золовке по пяти рублей в месяц, так умерла бы золовка, а если б умерла бы
золовка-нахлебница, то Семен Иванович давно бы себе новую одежу состроил...
И так долго и пространно говорил Семен Иванович о бедном человеке, о рублях
и золовке, и повторял одно и то же для сильнейшего внушения слушателям, что
наконец сбился совсем, замолчал и только три дня спустя, когда уже никто и
не думал его задирать и все об нем позабыли, прибавил в заключение что-то
вроде того, что когда Зиновий Прокофьич всту
всегдашний норов его, начнет, бывало, из одного баловства приставать и
расспрашивать, что у него лежит в сундучке... У Семена Ивановича был один
сундучок. Сундук этот стоял у него под кроватью и оберегаем был как зеница
ока; и хотя все знали, что в нем, кроме старых тряпиц, двух или трех пар
изъянившихся сапогов и вообще всякого случившегося хламу и дрязгу, ровно не
было ничего, но господин Прохарчин ценил это движимое свое весьма высоко, и
даже слышали раз, как он, не довольствуясь своим старым, но довольно
крепким замком, поговаривал завести другой, какой-то особенный, немецкой
работы, с разными затеями и с потайною пружиною. Когда же один раз Зиновий
Прокофьевич, увлеченный своим молодоумием, обнаружил весьма неприличную и
грубую мысль, что Семен Иванович, вероятно, таит и откладывает в свой
сундук, чтоб оставить потомкам, то все, кто тут ни были около, принуждены
были в столбняк стать от необыкновенных последствий выходки Зиновья
Прокофьевича. Во-первых, господин Прохарчин на такую обнаженную и грубую
мысль даже выражений приличных не мог сразу найти. Долгое время из уст его
сыпались слова без всякого смысла, и наконец только разобрали, что Семен
Иванович, во-первых, корит Зиновья Прокофьича одним его давнопрошедшым
скаредным делом; потом распознали, будто Семен Иванович предсказывает, что
Зиновий Прокофьич ни за что не попадет в высшее общество, а что вот
портной, которому он должен за платье, его прибьет, непременно прибьет за
то, что долго мальчишка не платит, и что, "наконец, ты, мальчишка, -
прибавил Семен Иванович, - вишь, там хочешь в гусарские юнкера перейти, так
вот не перейдешь, гриб съешь, а что вот тебя, мальчишку, как начальство
узнает про все, возьмут да в писаря отдадут; вот, мол, как, слышь ты,
мальчишка!" Потом Семен Иванович успокоился, но, полежав часов пять, к
величайшему и всеобщему изумлению, как будто надумался и вдруг опять,
сначала один, а потом обращаясь к Зиновию Прокофьичу, начал его вновь
укорять и стыдить. Но тем дело опять не кончилось, и повечеру, когда Марк
Иванович и Преполовенко-жилец затеяли чай, пригласив к себе в товарищи
писаря Океанова, Семен Иванович слез с постели своей, нарочно подсел к ним,
дав свои двадцать или пятнадцать копеек, и под видом того, что захотел
вдруг пить чаю, начал весьма пространно входить в материю и изъяснять, что
бедный человек всего только бедный человек, а более ничего, а что, бедному
человеку, ему копить не из чего. Тут господин Прохарчин даже признался,
единственно потому, что вот теперь оно к слову пришлось, что он, бедный
человек, еще третьего дня у него, дерзкого человека, занять хотел денег
рубль, а что теперь не займет, чтоб не хвалился мальчишка, что вот, мол,
как, а жалованье у меня-де такое, что и корму не купишь; и что, наконец,
он, бедный человек, вот такой, как вы его видите, сам каждый месяц своей
золовке по пяти рублей в Тверь отсылает, и что не отсылай он в Тверь
золовке по пяти рублей в месяц, так умерла бы золовка, а если б умерла бы
золовка-нахлебница, то Семен Иванович давно бы себе новую одежу состроил...
И так долго и пространно говорил Семен Иванович о бедном человеке, о рублях
и золовке, и повторял одно и то же для сильнейшего внушения слушателям, что
наконец сбился совсем, замолчал и только три дня спустя, когда уже никто и
не думал его задирать и все об нем позабыли, прибавил в заключение что-то
вроде того, что когда Зиновий Прокофьич всту