лось плачевной развязкой. Иль оттого, что характерный
танец оказался уж слишком характерным, иль оттого, что он Устинью
Федоровну, по словам ее, как-то "опозорил и опростоволосил, а ей к тому же
сам Ярослав Ильич знаком, и если б захотела она, то давно бы сама была
обер-офицерской женой", - только Зимовейкину пришлось уплывать восвояси. Он
ушел, опять воротился, был опять с бесчестием изгнан, втерся потом во
внимание и милость Семена Ивановича, лишил его мимоходом новых рейтуз и
наконец явился теперь опять в качестве обольстителя Семена Ивановича.
Лишь только хозяйка узнала, что Семен Иванович был жив и здоров и что
паспорта искать теперь нечего, то немедленно оставила горевать и пошла
успокоиться. Тем временем кое-кто из жильцов решились сделать торжественный
прием беглецу: испортили задвижку и отодвинули ширмы от кровати пропавшего,
немножко поизмяли постель, взяли известный сундук, поместили его на кровати
в ногах, а на кровать положили золовку, то есть куклу, форму, сделанную из
старого хозяйкина платка, чепца и салопа, но только совершенно наподобие
золовки, так что можно было совсем обмануться. Кончив работу, стали ждать,
с тем чтоб, по прыбытии Семена Ивановича, объявить ему, что пришла из уезда
золовка и поместилась у него за ширмами, бедная. Но ждали-ждали,
ждали-ждали... Уже, в ожидании, Марк Иванович прометал и проставил
полмесячное жалованье Преполовенке и Кантареву - жильцам; уже весь нос
покраснел вспух у Океанова за игрой в носки и в три листика; уже
Авдотья-работница почти совсем выспалась и два раза собиралась вставать,
дрова таскать, печку топить, и весь до нитки промок Зиновий Прокофьевич,
поминутно выбегая во двор наведываться о Семене Ивановиче; но не явилось
еще никого - ни Семена Ивановича, ни попрошайки-пьянчужки. Наконец, все
спать полегли, оставив на всякий случай золовку за ширмами; и только в
четыре часа раздался стук у ворот, но зато такой сильный, что совершенно
вознаградил ожидавших за все тяжкие труды, ими понесенные. Это был он, он
самый, Семен Иванович, господин Прохарчин, но только в таком положении, что
все ахнули и никому и в мысль не пришло о золовке. Пропавший явился без
памяти. Его ввели или, лучше сказать, внес его на плечах весь измокший и
издрогший, оборванный ночной ванька-извозчик. На вопрос хозяйки, где же он
так, горемычный, наклюкался, ванька отвечал: "да не пьян, и маковой не
было; это уж тебя заверяю, а, верно, так, омрак нашел, или столбняком, как
там ни есть, прихватило, или, може, кондрашка1 пришиб". Стали
рассматривать, для удобства прислонив виноватого к печке, и увидели, что
действительно хмелю тут не было, да и кондрашка не трогал, а был другой
какой ни есть грех, затем что Семен Иванович и языком не ворочал, а как
будто судорогой его какой дергало, и только хлопал глазами, в недоумении
установляясь то на того, то на другого ночным образом костюмированного
зрителя. Стали потом спрашивать ваньку, отколева взял? "Да от каких-то, -
отвечал он, - из Коломны, шут их знает, господа не господа, а гулявшие,
веселые господа; так-таки вот такого и сдали; подрались они, что ли, или
судорогой какой его передернуло, бог знает какого тут было; а господа
веселые, хорошие!" Взяли Семена Ивановича, приподняли на пару-другую дюжих
плеч и снесли на кровать. Когда же Семен Иванович, помещаясь на постель,
ощупал собою золовку и упер ноги в свой заветный сундук, то вскрикнул
благим матом, уселся почти на корячки и, весь дрожа и трепеща, загреб и
заме
танец оказался уж слишком характерным, иль оттого, что он Устинью
Федоровну, по словам ее, как-то "опозорил и опростоволосил, а ей к тому же
сам Ярослав Ильич знаком, и если б захотела она, то давно бы сама была
обер-офицерской женой", - только Зимовейкину пришлось уплывать восвояси. Он
ушел, опять воротился, был опять с бесчестием изгнан, втерся потом во
внимание и милость Семена Ивановича, лишил его мимоходом новых рейтуз и
наконец явился теперь опять в качестве обольстителя Семена Ивановича.
Лишь только хозяйка узнала, что Семен Иванович был жив и здоров и что
паспорта искать теперь нечего, то немедленно оставила горевать и пошла
успокоиться. Тем временем кое-кто из жильцов решились сделать торжественный
прием беглецу: испортили задвижку и отодвинули ширмы от кровати пропавшего,
немножко поизмяли постель, взяли известный сундук, поместили его на кровати
в ногах, а на кровать положили золовку, то есть куклу, форму, сделанную из
старого хозяйкина платка, чепца и салопа, но только совершенно наподобие
золовки, так что можно было совсем обмануться. Кончив работу, стали ждать,
с тем чтоб, по прыбытии Семена Ивановича, объявить ему, что пришла из уезда
золовка и поместилась у него за ширмами, бедная. Но ждали-ждали,
ждали-ждали... Уже, в ожидании, Марк Иванович прометал и проставил
полмесячное жалованье Преполовенке и Кантареву - жильцам; уже весь нос
покраснел вспух у Океанова за игрой в носки и в три листика; уже
Авдотья-работница почти совсем выспалась и два раза собиралась вставать,
дрова таскать, печку топить, и весь до нитки промок Зиновий Прокофьевич,
поминутно выбегая во двор наведываться о Семене Ивановиче; но не явилось
еще никого - ни Семена Ивановича, ни попрошайки-пьянчужки. Наконец, все
спать полегли, оставив на всякий случай золовку за ширмами; и только в
четыре часа раздался стук у ворот, но зато такой сильный, что совершенно
вознаградил ожидавших за все тяжкие труды, ими понесенные. Это был он, он
самый, Семен Иванович, господин Прохарчин, но только в таком положении, что
все ахнули и никому и в мысль не пришло о золовке. Пропавший явился без
памяти. Его ввели или, лучше сказать, внес его на плечах весь измокший и
издрогший, оборванный ночной ванька-извозчик. На вопрос хозяйки, где же он
так, горемычный, наклюкался, ванька отвечал: "да не пьян, и маковой не
было; это уж тебя заверяю, а, верно, так, омрак нашел, или столбняком, как
там ни есть, прихватило, или, може, кондрашка1 пришиб". Стали
рассматривать, для удобства прислонив виноватого к печке, и увидели, что
действительно хмелю тут не было, да и кондрашка не трогал, а был другой
какой ни есть грех, затем что Семен Иванович и языком не ворочал, а как
будто судорогой его какой дергало, и только хлопал глазами, в недоумении
установляясь то на того, то на другого ночным образом костюмированного
зрителя. Стали потом спрашивать ваньку, отколева взял? "Да от каких-то, -
отвечал он, - из Коломны, шут их знает, господа не господа, а гулявшие,
веселые господа; так-таки вот такого и сдали; подрались они, что ли, или
судорогой какой его передернуло, бог знает какого тут было; а господа
веселые, хорошие!" Взяли Семена Ивановича, приподняли на пару-другую дюжих
плеч и снесли на кровать. Когда же Семен Иванович, помещаясь на постель,
ощупал собою золовку и упер ноги в свой заветный сундук, то вскрикнул
благим матом, уселся почти на корячки и, весь дрожа и трепеща, загреб и
заме