смирен, чем господин Прохарчин,
смешался и запутался бы от такого всеобщего толка. Кроме того, по всем
признакам можно совершенно безошибочно заключить, что Семен Иванович был
чрезвычайно туп и туг на всякую новую, для его разума непривычную мысль и
что, получив, например, какую-нибудь новость, всегда принужден был сначала
ее как будто переваривать и пережевывать, толку искать, сбиваться и
путаться и, наконец, разве одолевать ее, но и тут какие-то совершенно
особенным, ему только одному свойственным образом... Открылись, таким
образом, в Семене Ивановиче вдруг разные любопытные и доселе не
подозреваемые свойства... Пошли пересуды и говор, и все это как было и с
прибавлениями дошло, наконец, своим путем в канцелярию. Способствовало
эффекту и то, что господин Прохарчин вдруг, ни с того ни с сего, быв с
незапамятных времен почти все в одном и том же лице, переменил физиономию:
лицо стал иметь беспокойное, взгляды пугливые, робкие и немного
подозрительные; стал чутко ходить, вздрагивать и прислушиваться и, к
довершению всех новых качеств своих, страх как полюбил отыскивать истину.
Любовь к истине довел он, наконец, до того, что рискнул раза два справиться
о вероятности ежедневно десятками получаемых им новостей даже у самого
Демида Васильевича, и если мы здесь умалчиваем о последствиях этой выходки
Семена Ивановича, то не от чего иного, как от сердечного сострадания к его
репутации. Таким образом, нашли, что он мизантроп и пренебрегает приличиями
общества. Нашли потом, что много в нем фантастического, и тут тоже совсем
не ошиблись, ибо неоднократно замечено было, что Семен Иванович иногда
совсем забывается и, сидя на месте с разинутым ртом и с поднятым в воздух
пером, как будто застывший или окаменевший, походит более на тень разумного
существа, чем на то же разумное существо. Случалось нередко, что
какой-нибудь невинно зазевавшийся господин, вдруг встречая его беглый,
мутный и чего-то ищущий взгляд, приходил в трепет, робел и немедленно
ставил на нужной бумаге или жида, или какое-нибудь совершенно ненужное
слово. Неблагопристойность поведения Семена Ивановича смущала и оскорбляла
истинно благородных людей... Наконец никто уже более не стал сомневаться в
фантастическом направлении головы Семена Ивановича, когда, в одно
прекрасное утро, пронесся по всей канцелярии слух, что господин Прохарчин
испугал даже самого Демида Васильевича, ибо, встретив его в коридоре, был
так чуден и странен, что принудил его отступить... Проступок Семена
Ивановича дошел, наконец, и до него самого. Услышав о нем, он немедленно
встал, бережно прошел между столами и стульями, достиг передней,
собственноручно снял шинель, надел, вышел - и исчез на неопределенное
время. Оробел ли он, влекло ль его что другое - не знаем, но ни дома, ни в
канцелярии на время его не нашлось...
Мы не будем объяснять судьбы Семена Ивановича прямо фантастическим его
направлением; но, однако ж, не можем не заметить читателю, что герой наш -
человек несветский, совсем смирный и жил до того самого времени, как попал
в компанию, в глухом, непроницаемом уединении, отличался тихостию и даже
как будто таинственностью; ибо все время последнего житья своего на Песках
лежал на кровати за ширмами, молчал и сношений не держал никаких. Оба
старые его сожителя жили совершенно так же, как он: оба были тоже как будто
таинственны и тоже пятнадцать лет пролежали за ширмами. В патриархальном
затишье тянулись один за другим счастливые, дремотные дни и часы,
смешался и запутался бы от такого всеобщего толка. Кроме того, по всем
признакам можно совершенно безошибочно заключить, что Семен Иванович был
чрезвычайно туп и туг на всякую новую, для его разума непривычную мысль и
что, получив, например, какую-нибудь новость, всегда принужден был сначала
ее как будто переваривать и пережевывать, толку искать, сбиваться и
путаться и, наконец, разве одолевать ее, но и тут какие-то совершенно
особенным, ему только одному свойственным образом... Открылись, таким
образом, в Семене Ивановиче вдруг разные любопытные и доселе не
подозреваемые свойства... Пошли пересуды и говор, и все это как было и с
прибавлениями дошло, наконец, своим путем в канцелярию. Способствовало
эффекту и то, что господин Прохарчин вдруг, ни с того ни с сего, быв с
незапамятных времен почти все в одном и том же лице, переменил физиономию:
лицо стал иметь беспокойное, взгляды пугливые, робкие и немного
подозрительные; стал чутко ходить, вздрагивать и прислушиваться и, к
довершению всех новых качеств своих, страх как полюбил отыскивать истину.
Любовь к истине довел он, наконец, до того, что рискнул раза два справиться
о вероятности ежедневно десятками получаемых им новостей даже у самого
Демида Васильевича, и если мы здесь умалчиваем о последствиях этой выходки
Семена Ивановича, то не от чего иного, как от сердечного сострадания к его
репутации. Таким образом, нашли, что он мизантроп и пренебрегает приличиями
общества. Нашли потом, что много в нем фантастического, и тут тоже совсем
не ошиблись, ибо неоднократно замечено было, что Семен Иванович иногда
совсем забывается и, сидя на месте с разинутым ртом и с поднятым в воздух
пером, как будто застывший или окаменевший, походит более на тень разумного
существа, чем на то же разумное существо. Случалось нередко, что
какой-нибудь невинно зазевавшийся господин, вдруг встречая его беглый,
мутный и чего-то ищущий взгляд, приходил в трепет, робел и немедленно
ставил на нужной бумаге или жида, или какое-нибудь совершенно ненужное
слово. Неблагопристойность поведения Семена Ивановича смущала и оскорбляла
истинно благородных людей... Наконец никто уже более не стал сомневаться в
фантастическом направлении головы Семена Ивановича, когда, в одно
прекрасное утро, пронесся по всей канцелярии слух, что господин Прохарчин
испугал даже самого Демида Васильевича, ибо, встретив его в коридоре, был
так чуден и странен, что принудил его отступить... Проступок Семена
Ивановича дошел, наконец, и до него самого. Услышав о нем, он немедленно
встал, бережно прошел между столами и стульями, достиг передней,
собственноручно снял шинель, надел, вышел - и исчез на неопределенное
время. Оробел ли он, влекло ль его что другое - не знаем, но ни дома, ни в
канцелярии на время его не нашлось...
Мы не будем объяснять судьбы Семена Ивановича прямо фантастическим его
направлением; но, однако ж, не можем не заметить читателю, что герой наш -
человек несветский, совсем смирный и жил до того самого времени, как попал
в компанию, в глухом, непроницаемом уединении, отличался тихостию и даже
как будто таинственностью; ибо все время последнего житья своего на Песках
лежал на кровати за ширмами, молчал и сношений не держал никаких. Оба
старые его сожителя жили совершенно так же, как он: оба были тоже как будто
таинственны и тоже пятнадцать лет пролежали за ширмами. В патриархальном
затишье тянулись один за другим счастливые, дремотные дни и часы,