аружности? Пожалуйста, не обвиняйте меня, не кричите, что я преувеличиваю,
клевещу, что во мне говорит ненависть. К чему? к кому? зачем ненависть?
Просто много лакеев, и это так. Лакейство въедается в натуру буржуа все
более и более и все более и более считается добродетелью. Так и должно быть
при теперешнем порядке вещей. Естественное следствие. А главное, главное -
натура помогает. Я уж не говорю, например, что в буржуа много прирожденного
шпионства. Мое мнение именно в том состоит, что необычайное развитие
шпионства во Франции, и не простого, а мастерского шпионства, шпионства по
призванию, дошедшего до искусства, имеющего свои научные приемы, происходит
у них от врожденного лакейства. Какой идеально благородный Гюстав, если
только он не имеет еще вещей, не предоставит сейчас же за десять тысяч
франков письма своей возлюбленной и не выдаст свою любовницу ее мужу?
Может, я и преувеличиваю это, но, может быть, я говорю, основываясь на
каких-нибудь фактах. Француз любит ужасно забежать вперед, как-нибудь на
глаза к власти и слакейничать перед ней что-нибудь даже совершенно
бескорыстно, даже и не ожидая сейчашней награды, в долг, на книжку.
Вспомните всех этих искателей мест, например, при частой перемене
правительств, бывших во Франции. Вспомните, какие штучки и коленца они
выделывали и в чем сами признавались. Вспомните один из ямбов Барбие по
этому поводу. Взял я раз в кафе одну газету от 3 июля. Смотрю: письма из
Виши. В Виши гостил тогда император, ну и двор, разумеется; были
кавалькады, гулянья. Корреспондент все это описывает. Он начинает:
"У нас много превосходных наездников. Разумеется, вы тотчас же угадали
самого блестящего из всех. Его величество прогуливается каждый день в
сопровождении своей свиты и т. д.".
Оно понятно, пусть увлекается блестящими качествами своего императора.
Можно благоговеть перед его умом, расчетливостью, совершенствами и т. д.
Такому увлекающемуся господину и нельзя сказать в глаза, что он
притворяется. "Мое убеждение - и кончено", - ответит он вам, ни дать ни
взять как ответят вам некоторые из наших современных журналистов.
Понимаете: он гарантирован; ему есть, что вам отвечать, чтоб зажать вам
рот. Свобода совести и убеждений есть первая и главная свобода в мире. Но
тут, в этом случае, что может он вам ответить? Тут ведь уж он не смотрит на
законы действительности, попирает всякое правдоподобие и делает это
намеренно. А для чего бы, кажется, это делать намеренно? Ведь ему никто не
поверит. Сам наездник, наверно, этого не прочтет, а если и прочтет, то
неужели французик, писавший " соrrespondence", газета, ее поместившая у
себя, и редакция газеты, неужели ж все они до того глупы, чтоб не
разобрать, что владыке вовсе не нужна слава первого наездника во Франции,
что он под старость вовсе и не рассчитывает на эту славу и, конечно, не
поверит, если его будут уверять, что он самый ловкий наездник из всей
Франции; говорят, он человек чрезвычайно умный. Нет-с, тут другой расчет:
пусть неправдоподобно, смешно, пусть сам владыка посмотрит на это с
отвращением и презрительным смехом, пусть, пусть, но зато увидит слепую
покорность, увидит безграничное па'дам до ног, рабское, глупое,
неправдоподобное, но за то, па'дам до ног, а это главное. Теперь рассудите:
если б это было не в духе нации, если б такая подлая лесть не считалась
совершенно возможной, обыкновенной, совершенно в порядке вещей, и даже
приличной - возможно ли было бы поместить в парижской га
клевещу, что во мне говорит ненависть. К чему? к кому? зачем ненависть?
Просто много лакеев, и это так. Лакейство въедается в натуру буржуа все
более и более и все более и более считается добродетелью. Так и должно быть
при теперешнем порядке вещей. Естественное следствие. А главное, главное -
натура помогает. Я уж не говорю, например, что в буржуа много прирожденного
шпионства. Мое мнение именно в том состоит, что необычайное развитие
шпионства во Франции, и не простого, а мастерского шпионства, шпионства по
призванию, дошедшего до искусства, имеющего свои научные приемы, происходит
у них от врожденного лакейства. Какой идеально благородный Гюстав, если
только он не имеет еще вещей, не предоставит сейчас же за десять тысяч
франков письма своей возлюбленной и не выдаст свою любовницу ее мужу?
Может, я и преувеличиваю это, но, может быть, я говорю, основываясь на
каких-нибудь фактах. Француз любит ужасно забежать вперед, как-нибудь на
глаза к власти и слакейничать перед ней что-нибудь даже совершенно
бескорыстно, даже и не ожидая сейчашней награды, в долг, на книжку.
Вспомните всех этих искателей мест, например, при частой перемене
правительств, бывших во Франции. Вспомните, какие штучки и коленца они
выделывали и в чем сами признавались. Вспомните один из ямбов Барбие по
этому поводу. Взял я раз в кафе одну газету от 3 июля. Смотрю: письма из
Виши. В Виши гостил тогда император, ну и двор, разумеется; были
кавалькады, гулянья. Корреспондент все это описывает. Он начинает:
"У нас много превосходных наездников. Разумеется, вы тотчас же угадали
самого блестящего из всех. Его величество прогуливается каждый день в
сопровождении своей свиты и т. д.".
Оно понятно, пусть увлекается блестящими качествами своего императора.
Можно благоговеть перед его умом, расчетливостью, совершенствами и т. д.
Такому увлекающемуся господину и нельзя сказать в глаза, что он
притворяется. "Мое убеждение - и кончено", - ответит он вам, ни дать ни
взять как ответят вам некоторые из наших современных журналистов.
Понимаете: он гарантирован; ему есть, что вам отвечать, чтоб зажать вам
рот. Свобода совести и убеждений есть первая и главная свобода в мире. Но
тут, в этом случае, что может он вам ответить? Тут ведь уж он не смотрит на
законы действительности, попирает всякое правдоподобие и делает это
намеренно. А для чего бы, кажется, это делать намеренно? Ведь ему никто не
поверит. Сам наездник, наверно, этого не прочтет, а если и прочтет, то
неужели французик, писавший " соrrespondence", газета, ее поместившая у
себя, и редакция газеты, неужели ж все они до того глупы, чтоб не
разобрать, что владыке вовсе не нужна слава первого наездника во Франции,
что он под старость вовсе и не рассчитывает на эту славу и, конечно, не
поверит, если его будут уверять, что он самый ловкий наездник из всей
Франции; говорят, он человек чрезвычайно умный. Нет-с, тут другой расчет:
пусть неправдоподобно, смешно, пусть сам владыка посмотрит на это с
отвращением и презрительным смехом, пусть, пусть, но зато увидит слепую
покорность, увидит безграничное па'дам до ног, рабское, глупое,
неправдоподобное, но за то, па'дам до ног, а это главное. Теперь рассудите:
если б это было не в духе нации, если б такая подлая лесть не считалась
совершенно возможной, обыкновенной, совершенно в порядке вещей, и даже
приличной - возможно ли было бы поместить в парижской га