же
озабоченным видом. - Voila, - мигнул он жене, указывая что-то над своею
бровью, но я очень хорошо понял, на что он указывал. У меня маленький шрам
на лбу, и ему хотелось, чтобы жена заметила и эту особую примету.
- Позвольте ж теперь спросить, - сказал я хозяйке, когда кончился весь
экзамен, - неужели с вас требуют такой отчетности?
- О мсье, это необ-хо-димо!..
- Мсье! - поддакнул муж с каким-то особенно внушительным видом.
- Но в Ноtеl Соquilliere меня не спрашивали.
-Не может быть, - живо подхватила хозяйка. - Они за это могли очень
ответить. Вероятно, они оглядели вас молча, но только непременно,
непременно оглядели. Мы же проще и откровеннее с нашими постояльцами, мы
живем с ними как с родными. Вы останетесь довольны нами. Вы увидите...
- О мсье!.. - скрепил муж с торжественностью, и даже умиление
изобразилось на лице его.
И это были пречестные, прелюбезные супруги, насколько, по крайней
мере, я их узнал потом. Но слово "необ-хо-димо" произносилось вовсе не в
каком нибудь извинительном или уменьшительном тоне, а именно в смысле
полнейшей необходимости и чуть ли не совпадающей с собственными личными их
убеждениями.
Итак, я в Париже...
Глава V
Ваал
Итак, я в Париже... Но не думайте, однако, что я вам много расскажу
собственно о городе Париже. Я думаю, вы столько уже перечитали о нем
по-русски, что, наконец, уж и надоело читать. К тому же вы сами в нем были
и, наверное, все лучше меня заметили. Да и терпеть я не мог, за границей,
осматривать по гиду, по заказу, по обязанности путешественника, а потому и
просмотрел в иных местах такие вещи, что даже стыдно сказать. И в Париже
просмотрел. Так и не скажу, что именно просмотрел, но зато вот что скажу: я
сделал определение Парижу, прибрал к нему эпитет и стою за этот эпитет.
Именно: это самый нравственный и самый добродетельный город на всем земном
шаре. Что за порядок! Какое благоразумие, какие определенные и прочно
установившиеся отношения; как все обеспечено и разлиновано; как все
довольны, как все стараются уверить себя, что довольны и совершенно
счастливы, и как все, наконец, до того достарались, что и действительно
уверили себя, что довольны и совершенно счастливы, и... и... остановились
на этом. Далее и дороги нет. Вы не поверите тому, что остановились на этом;
вы закричите, что я преувеличиваю, что это все желчная патриотическая
клевета, что не могло же все это остановиться совсем, в самом деле. Но,
друзья мои, ведь предуведомил же я вас еще в первой главе этих заметок,
что, может быть, ужасно навру. Ну и не мешайте мне. Вы знаете тоже наверно,
что если я и навру, то навру, будучи убежден, что не вру. А, по-моему,
этого уже слишком довольно. Ну так и дайте мне свободу.
Да, Париж удивительный город. И что за комфорт, что за всевозможные
удобства для тех, которые имеют право на удобства, и опять-таки какой
порядок, какое, так сказать, затишье порядка. Я все возвращаюсь к порядку.
Право, еще немного, и полуторамиллионный Париж обратится в какой-нибудь
окаменелый, в затишье и порядке профессорский немецкий городок, вроде,
например, какого-нибудь Гейдельберга. Как-то тянет к тому. И будто не может
быть Гейдельберга в колоссальном размере? И какая регламентация! Поймите
меня: не столько внешняя регламентация, которая ничтожна (сравнительно,
разумеется), а колоссальная внутренняя, духовная, из ду
озабоченным видом. - Voila, - мигнул он жене, указывая что-то над своею
бровью, но я очень хорошо понял, на что он указывал. У меня маленький шрам
на лбу, и ему хотелось, чтобы жена заметила и эту особую примету.
- Позвольте ж теперь спросить, - сказал я хозяйке, когда кончился весь
экзамен, - неужели с вас требуют такой отчетности?
- О мсье, это необ-хо-димо!..
- Мсье! - поддакнул муж с каким-то особенно внушительным видом.
- Но в Ноtеl Соquilliere меня не спрашивали.
-Не может быть, - живо подхватила хозяйка. - Они за это могли очень
ответить. Вероятно, они оглядели вас молча, но только непременно,
непременно оглядели. Мы же проще и откровеннее с нашими постояльцами, мы
живем с ними как с родными. Вы останетесь довольны нами. Вы увидите...
- О мсье!.. - скрепил муж с торжественностью, и даже умиление
изобразилось на лице его.
И это были пречестные, прелюбезные супруги, насколько, по крайней
мере, я их узнал потом. Но слово "необ-хо-димо" произносилось вовсе не в
каком нибудь извинительном или уменьшительном тоне, а именно в смысле
полнейшей необходимости и чуть ли не совпадающей с собственными личными их
убеждениями.
Итак, я в Париже...
Глава V
Ваал
Итак, я в Париже... Но не думайте, однако, что я вам много расскажу
собственно о городе Париже. Я думаю, вы столько уже перечитали о нем
по-русски, что, наконец, уж и надоело читать. К тому же вы сами в нем были
и, наверное, все лучше меня заметили. Да и терпеть я не мог, за границей,
осматривать по гиду, по заказу, по обязанности путешественника, а потому и
просмотрел в иных местах такие вещи, что даже стыдно сказать. И в Париже
просмотрел. Так и не скажу, что именно просмотрел, но зато вот что скажу: я
сделал определение Парижу, прибрал к нему эпитет и стою за этот эпитет.
Именно: это самый нравственный и самый добродетельный город на всем земном
шаре. Что за порядок! Какое благоразумие, какие определенные и прочно
установившиеся отношения; как все обеспечено и разлиновано; как все
довольны, как все стараются уверить себя, что довольны и совершенно
счастливы, и как все, наконец, до того достарались, что и действительно
уверили себя, что довольны и совершенно счастливы, и... и... остановились
на этом. Далее и дороги нет. Вы не поверите тому, что остановились на этом;
вы закричите, что я преувеличиваю, что это все желчная патриотическая
клевета, что не могло же все это остановиться совсем, в самом деле. Но,
друзья мои, ведь предуведомил же я вас еще в первой главе этих заметок,
что, может быть, ужасно навру. Ну и не мешайте мне. Вы знаете тоже наверно,
что если я и навру, то навру, будучи убежден, что не вру. А, по-моему,
этого уже слишком довольно. Ну так и дайте мне свободу.
Да, Париж удивительный город. И что за комфорт, что за всевозможные
удобства для тех, которые имеют право на удобства, и опять-таки какой
порядок, какое, так сказать, затишье порядка. Я все возвращаюсь к порядку.
Право, еще немного, и полуторамиллионный Париж обратится в какой-нибудь
окаменелый, в затишье и порядке профессорский немецкий городок, вроде,
например, какого-нибудь Гейдельберга. Как-то тянет к тому. И будто не может
быть Гейдельберга в колоссальном размере? И какая регламентация! Поймите
меня: не столько внешняя регламентация, которая ничтожна (сравнительно,
разумеется), а колоссальная внутренняя, духовная, из ду