и не догадываемся, что тут - отделение от нашей общественной
формулы, отделение упорное, бессознательное; инстинктивное отделение во что
бы то ни стало для ради спасения, отделение с отвращением от нас и ужасом.
Эти миллионы людей, оставленные и прогнанные с пиру людского, толкаясь и
давя друг друга в подземной тьме, в которую они брошены своими старшими
братьями, ощупью стучатся хоть в какие-нибудь ворота и ищут выхода, чтоб не
задохнуться в темном подвале. Тут последняя, отчаянная попытка сбиться в
свою кучу, в свою массу и отделиться от всего, хотя бы даже от образа
человеческого, только бы быть по-своему, только бы не быть вместе с нами...
Я видел в Лондоне еще одну подобную же этой массу, которую тоже нигде
не увидите в таком размере, как в Лондоне. Тоже декорация в своем роде. Кто
бывал в Лондоне, тот, наверно, хоть раз сходил ночью в Гай-Маркет. Это
квартал, в котором по ночам, в некоторых улицах, тысячами толпятся
публичные женщины. Улицы освещены пучками газа, о которых у нас не имеют
понятия. Великолепные кофейни, разубранные зеркалами и золотом, на каждом
шагу. Тут и сборища, тут и приюты. Даже жутко входить в эту толпу. И так
странно она составлена. Тут и старухи, тут и красавицы, перед которыми
останавливаешься в изумлении. Во всем мире нет такого красивого типа
женщин, как англичанки. Все это с трудом толпится в улицах, тесно, густо.
Толпа не умещается на тротуарах и заливает всю улицу. Все это жаждет добычи
и бросается с бесстыдным цинизмом на первого встречного. Тут и блестящие
дорогие одежды и почти лохмотья, и резкое различие лет, все вместе. В этой
ужасной толпе толкается и пьяный бродяга, сюда же заходит и титулованный
богач. Слышны ругательства, ссоры, зазыванье и тихий, призывный шепот еще
робкой красавицы. И какая иногда красота! Лица точно из кипсеков. Помню,
раз я зашел в одно "Саsinо". Там гремела музыка, шли танцы, толпилась
бездна народу. Убранство было великолепное. Но мрачный характер не
оставляет англичан и среди веселья: они и танцуют серьезно, даже угрюмо,
чуть не выделывая па и как будто по обязанности. Наверху, в галерее, я
увидел одну девушку и остановился просто изумленный: ничего подобного такой
идеальной красоте я еще не встречал никогда. Она сидела за столиком вместе
с молодым человеком, кажется богатым джентльменом и, по всему видно,
непривычным посетителем казино. Он, может быть, отыскивал ее, и наконец они
свиделись или условились видеться здесь. Он мало говорил с нею и все как-то
отрывисто, как будто не о том, о чем они хотели бы говорить. Разговор часто
прерывался долгим молчанием. Она тоже была очень грустна. Черты лица ее
были нежны, тонки, что-то затаенное и грустное было в ее прекрасном и
немного гордом взгляде, что-то мыслящее и тоскующее. Мне кажется, у ней
была чахотка. Она была, она не могла не быть выше всей этой толпы
несчастных женщин своим развитием: иначе что же значит лицо человеческое? А
между тем она тут же пила джин, за который заплатил молодой человек.
Наконец он встал, пожал ей руку, и они расстались. Он ушел из казино, а
она, с румянцем, разгоревшимся от водки густыми пятнами на ее бледных
щеках, пошла и затерялась в толпе промышляющих женщин. В Гай-Маркете я
заметил матерей, которые приводят на промысел своих малолетних дочерей.
Маленькие девочки лет по двенадцати хватают вас за руку и просят, чтоб вы
шли с ними. Помню раз, в толпе народа, на улице, я увидал одну девочку, лет
шести не более, всю в лохмотьях, грязную, б
формулы, отделение упорное, бессознательное; инстинктивное отделение во что
бы то ни стало для ради спасения, отделение с отвращением от нас и ужасом.
Эти миллионы людей, оставленные и прогнанные с пиру людского, толкаясь и
давя друг друга в подземной тьме, в которую они брошены своими старшими
братьями, ощупью стучатся хоть в какие-нибудь ворота и ищут выхода, чтоб не
задохнуться в темном подвале. Тут последняя, отчаянная попытка сбиться в
свою кучу, в свою массу и отделиться от всего, хотя бы даже от образа
человеческого, только бы быть по-своему, только бы не быть вместе с нами...
Я видел в Лондоне еще одну подобную же этой массу, которую тоже нигде
не увидите в таком размере, как в Лондоне. Тоже декорация в своем роде. Кто
бывал в Лондоне, тот, наверно, хоть раз сходил ночью в Гай-Маркет. Это
квартал, в котором по ночам, в некоторых улицах, тысячами толпятся
публичные женщины. Улицы освещены пучками газа, о которых у нас не имеют
понятия. Великолепные кофейни, разубранные зеркалами и золотом, на каждом
шагу. Тут и сборища, тут и приюты. Даже жутко входить в эту толпу. И так
странно она составлена. Тут и старухи, тут и красавицы, перед которыми
останавливаешься в изумлении. Во всем мире нет такого красивого типа
женщин, как англичанки. Все это с трудом толпится в улицах, тесно, густо.
Толпа не умещается на тротуарах и заливает всю улицу. Все это жаждет добычи
и бросается с бесстыдным цинизмом на первого встречного. Тут и блестящие
дорогие одежды и почти лохмотья, и резкое различие лет, все вместе. В этой
ужасной толпе толкается и пьяный бродяга, сюда же заходит и титулованный
богач. Слышны ругательства, ссоры, зазыванье и тихий, призывный шепот еще
робкой красавицы. И какая иногда красота! Лица точно из кипсеков. Помню,
раз я зашел в одно "Саsinо". Там гремела музыка, шли танцы, толпилась
бездна народу. Убранство было великолепное. Но мрачный характер не
оставляет англичан и среди веселья: они и танцуют серьезно, даже угрюмо,
чуть не выделывая па и как будто по обязанности. Наверху, в галерее, я
увидел одну девушку и остановился просто изумленный: ничего подобного такой
идеальной красоте я еще не встречал никогда. Она сидела за столиком вместе
с молодым человеком, кажется богатым джентльменом и, по всему видно,
непривычным посетителем казино. Он, может быть, отыскивал ее, и наконец они
свиделись или условились видеться здесь. Он мало говорил с нею и все как-то
отрывисто, как будто не о том, о чем они хотели бы говорить. Разговор часто
прерывался долгим молчанием. Она тоже была очень грустна. Черты лица ее
были нежны, тонки, что-то затаенное и грустное было в ее прекрасном и
немного гордом взгляде, что-то мыслящее и тоскующее. Мне кажется, у ней
была чахотка. Она была, она не могла не быть выше всей этой толпы
несчастных женщин своим развитием: иначе что же значит лицо человеческое? А
между тем она тут же пила джин, за который заплатил молодой человек.
Наконец он встал, пожал ей руку, и они расстались. Он ушел из казино, а
она, с румянцем, разгоревшимся от водки густыми пятнами на ее бледных
щеках, пошла и затерялась в толпе промышляющих женщин. В Гай-Маркете я
заметил матерей, которые приводят на промысел своих малолетних дочерей.
Маленькие девочки лет по двенадцати хватают вас за руку и просят, чтоб вы
шли с ними. Помню раз, в толпе народа, на улице, я увидал одну девочку, лет
шести не более, всю в лохмотьях, грязную, б