ши происшедшая.
Париж суживается, как-то охотно, с любовью умаляется, с умилением ежится.
Куды в этом отношении, например, Лондон! Я был в Лондоне всего восемь дней,
и, по крайней мере наружно, - какими широкими картинами, какими яркими
планами, своеобразными, нерегулированными под одну мерку планами
оттушевался он в моих воспоминаниях. Все так громадно и резко в своей
своеобразности. Даже обмануться можно этой своеобразностью. Каждая
резкость, каждое противоречие уживаются рядом с своим антитезом и упрямо
идут рука об руку, противореча друг другу и, по-видимому, никак не исключая
друг друга. Все это, кажется, упорно стоит за себя и живет по-своему и,
по-видимому, не мешает друг другу. А между тем и тут та же упорная, глухая
и уже застарелая борьба, борьба на смерть всеобщезападного личного начала с
необходимостью хоть как-нибудь ужиться вместе, хоть как-нибудь составить
общину и устроиться в одном муравейнике; хоть в муравейник обратиться, да
только устроиться, не поедая друг друга - не то обращение в антропофаги! В
этим отношении, с другой стороны, замечается то же, что и в Париже: такое
же отчаянное стремление с отчаяния остановиться на statu quo, вырвать с
мясом из себя все желания и надежды, проклясть свое будущее, в которое не
хватает веры, может быть, у самих предводителей прогресса, и поклониться
Ваалу. Пожалуйста, однако ж, не увлекайтесь высоким слогом: все это
замечается сознательно только в душе передовых сознающих да бессознательно
инстинктивно - в жизненных отправлениях всей массы. Но буржуа, например в
Париже, сознательно почти очень доволен и уверен, что все так и следует, и
прибьет даже вас, если вы усомнитесь в том, что так и следует быть,
прибьет, потому что до сих пор все что-то побаивается, несмотря на всю
самоуверенность. В Лондоне хоть и так же, но зато какие широкие,
подавляющие картины! Даже наружно какая разница с Парижем. Этот день и ночь
суетящийся и необъятный, как море, город, визг и вой машин, эти чугунки,
проложенные поверх домов (а вскоре и под домами, эта смелость
предприимчивости, этот кажущийся беспорядок, который в сущности есть
буржуазный порядок в высочайшей степени, эта отравленная Темза, этот
воздух, пропитанный каменным углем, эти великолепные скверы и парки, эти
страшные углы города, как Вайтчапель, с его полуголым, диким и голодным
населением. Сити с своими миллионами и всемирной торговлей, кристальный
дворец, всемирная выставка... Да, выставка поразительна. Вы чувствуете
страшную силу, которая соединила тут всех этих бесчисленных людей,
пришедших со всего мира, в едино стадо; вы сознаете исполинскую мысль; вы
чувствуете, что тут что-то уже достигнуто, что тут победа, торжество. Вы
даже как будто начинаете бояться чего-то. Как бы вы ни были независимы, но
вам отчего-то становится страшно. Уж не это ли, в самом деле, достигнутый
идеал? - думаете вы; - не конец ли тут? не это ли уж и в самом деле,"едино
стадо". Не придется ли принять это, и в самом деле, за полную правду и
занеметь окончательно? Все это так торжественно, победно и гордо, что вам
начинает дух теснить. Вы смотрите на эти сотни тысяч, на эти миллионы
людей, покорно текущих сюда со всего земного шара, - людей, пришедших с
одною мыслью, тихо, упорно и молча толпящихся в этом колоссальном дворце, и
вы чувствуете, что тут что-то окончательное совершилось, совершилось и
закончилось. Это какая-то библейская картина, что-то о Вавилоне, какое-то
пророчество из Апокалипсиса, в очию совершающее
Париж суживается, как-то охотно, с любовью умаляется, с умилением ежится.
Куды в этом отношении, например, Лондон! Я был в Лондоне всего восемь дней,
и, по крайней мере наружно, - какими широкими картинами, какими яркими
планами, своеобразными, нерегулированными под одну мерку планами
оттушевался он в моих воспоминаниях. Все так громадно и резко в своей
своеобразности. Даже обмануться можно этой своеобразностью. Каждая
резкость, каждое противоречие уживаются рядом с своим антитезом и упрямо
идут рука об руку, противореча друг другу и, по-видимому, никак не исключая
друг друга. Все это, кажется, упорно стоит за себя и живет по-своему и,
по-видимому, не мешает друг другу. А между тем и тут та же упорная, глухая
и уже застарелая борьба, борьба на смерть всеобщезападного личного начала с
необходимостью хоть как-нибудь ужиться вместе, хоть как-нибудь составить
общину и устроиться в одном муравейнике; хоть в муравейник обратиться, да
только устроиться, не поедая друг друга - не то обращение в антропофаги! В
этим отношении, с другой стороны, замечается то же, что и в Париже: такое
же отчаянное стремление с отчаяния остановиться на statu quo, вырвать с
мясом из себя все желания и надежды, проклясть свое будущее, в которое не
хватает веры, может быть, у самих предводителей прогресса, и поклониться
Ваалу. Пожалуйста, однако ж, не увлекайтесь высоким слогом: все это
замечается сознательно только в душе передовых сознающих да бессознательно
инстинктивно - в жизненных отправлениях всей массы. Но буржуа, например в
Париже, сознательно почти очень доволен и уверен, что все так и следует, и
прибьет даже вас, если вы усомнитесь в том, что так и следует быть,
прибьет, потому что до сих пор все что-то побаивается, несмотря на всю
самоуверенность. В Лондоне хоть и так же, но зато какие широкие,
подавляющие картины! Даже наружно какая разница с Парижем. Этот день и ночь
суетящийся и необъятный, как море, город, визг и вой машин, эти чугунки,
проложенные поверх домов (а вскоре и под домами, эта смелость
предприимчивости, этот кажущийся беспорядок, который в сущности есть
буржуазный порядок в высочайшей степени, эта отравленная Темза, этот
воздух, пропитанный каменным углем, эти великолепные скверы и парки, эти
страшные углы города, как Вайтчапель, с его полуголым, диким и голодным
населением. Сити с своими миллионами и всемирной торговлей, кристальный
дворец, всемирная выставка... Да, выставка поразительна. Вы чувствуете
страшную силу, которая соединила тут всех этих бесчисленных людей,
пришедших со всего мира, в едино стадо; вы сознаете исполинскую мысль; вы
чувствуете, что тут что-то уже достигнуто, что тут победа, торжество. Вы
даже как будто начинаете бояться чего-то. Как бы вы ни были независимы, но
вам отчего-то становится страшно. Уж не это ли, в самом деле, достигнутый
идеал? - думаете вы; - не конец ли тут? не это ли уж и в самом деле,"едино
стадо". Не придется ли принять это, и в самом деле, за полную правду и
занеметь окончательно? Все это так торжественно, победно и гордо, что вам
начинает дух теснить. Вы смотрите на эти сотни тысяч, на эти миллионы
людей, покорно текущих сюда со всего земного шара, - людей, пришедших с
одною мыслью, тихо, упорно и молча толпящихся в этом колоссальном дворце, и
вы чувствуете, что тут что-то окончательное совершилось, совершилось и
закончилось. Это какая-то библейская картина, что-то о Вавилоне, какое-то
пророчество из Апокалипсиса, в очию совершающее