оньких сюртучках, страшно потертых и изношенных, немного лучше тех,
какие носят у нас офицерские денщики или дворовые люди в деревнях у
среднего рода помещиков. Белье было на всех грязное, галстуки очень ярких
цветов и тоже очень грязные; на одном из них был намотан остаток шелкового
платка из таких, которые вечно носятся и пропитываются целым фунтом жира
после пятнадцатилетнего соприкосновения с шеей носителя. У этого же
носителя были еще какие-то запонки с фальшивыми брильянтами в орех
величиною. Впрочем, держали они себя с каким-то шиком, даже молодцевато.
Все четверо казались одних и тех же лет, тридцати пяти или около, и, не
будучи сходны лицом, были чрезвычайно похожи один на другого. Лица их были
помятые, с казенными французскими бородками, тоже очень похожими одна на
другую. Видно было, что это народ, прошедший сквозь разные трубы и
усвоивший себе навеки хоть и кислое, но чрезвычайно деловое выражение лица.
Показалось мне тоже, что они были знакомы друг с другом, но не помню,
сказали ль хоть одно слово между собою. На нас, то есть на меня и на
швейцарца, они как то, видимо, не хотели смотреть и, небрежно посвистывая,
небрежно усевшись на местах, равнодушно, но упорно поглядывали в окна
кареты. Я закурил папиросу и от нечего делать их разглядывал. У меня,
правда, мелькал вопрос: что ж это в самом деле за народ? Работники не
работники, буржуа не буржуа. Неужели ж отставные военные, что-нибудь а lа
demisolde или в этом роде? Впрочем, я как-то не очень ими заботился. Через
десять минут, только что мы подъехали к следующей станции, они все четверо
один за другим тотчас же выскочили из вагона, дверца захлопнулась, и мы
полетели. На этой дороге почти не ждут на станциях: минуты две, много три -
и уже летят далее. Везут прекрасно, то есть чрезвычайно быстро.
Только что мы остались одни, швейцарец мигом захлопнул свой гид,
отложил его в сторону и с довольным видом посмотрел на меня, с видимым
желанием продолжать разговор.
- Эти господа недолго посидели, - начал я, с любопытством смотря на
него.
-Да ведь они только на одну станцию и садились.
-Вы их знаете?
-Их?.. но ведь это полицейские...
-Как? какие полицейские? - спросил я с удивлением.
- То-то... я ведь тотчас же заметил давеча, что вы не догадываетесь.
- И... неужель шпионы? (я все еще не хотел верить).
- Ну да; для нас и садились.
- Вы наверно это знаете?
- О, это без сомнения! Я уж несколько раз здесь проезжал. Нас указали
им еще в таможне, когда читали наши паспорты, сообщили им наши имена и
проч. Ну вот они и сели, чтобы нас проводить.
- Да зачем же, однако ж, провожать, коль они нас уж видели? Ведь вы
говорите, им нас еще на той станции указали?
- Ну да, и сообщили им наши имена. Но этого мало. Теперь же они нас
изучили в подробности: лицо, костюм, саквояж, одним словом, все, чем вы
смотрите. Запонки ваши приметили. Вот вы сигарочницу вынимали, ну и
сигарочницу заметили, знаете, всякие мелочи, особенности, то есть как можно
больше особенностей. Вы в Париже могли бы потеряться, имя переменить (то
есть если вы подозрительный). Ну, так эти мелочи могут способствовать
розыску. Все это с той же станции сейчас же и телеграфируется в Париж. Там
и сохраняется на всякий случай, где следует. К тому же содержатели отелей
должны сообщать все подробности об иностранцах, тоже до мелочи.
- Но зачем же их столько было, ведь их было четверо, - про
какие носят у нас офицерские денщики или дворовые люди в деревнях у
среднего рода помещиков. Белье было на всех грязное, галстуки очень ярких
цветов и тоже очень грязные; на одном из них был намотан остаток шелкового
платка из таких, которые вечно носятся и пропитываются целым фунтом жира
после пятнадцатилетнего соприкосновения с шеей носителя. У этого же
носителя были еще какие-то запонки с фальшивыми брильянтами в орех
величиною. Впрочем, держали они себя с каким-то шиком, даже молодцевато.
Все четверо казались одних и тех же лет, тридцати пяти или около, и, не
будучи сходны лицом, были чрезвычайно похожи один на другого. Лица их были
помятые, с казенными французскими бородками, тоже очень похожими одна на
другую. Видно было, что это народ, прошедший сквозь разные трубы и
усвоивший себе навеки хоть и кислое, но чрезвычайно деловое выражение лица.
Показалось мне тоже, что они были знакомы друг с другом, но не помню,
сказали ль хоть одно слово между собою. На нас, то есть на меня и на
швейцарца, они как то, видимо, не хотели смотреть и, небрежно посвистывая,
небрежно усевшись на местах, равнодушно, но упорно поглядывали в окна
кареты. Я закурил папиросу и от нечего делать их разглядывал. У меня,
правда, мелькал вопрос: что ж это в самом деле за народ? Работники не
работники, буржуа не буржуа. Неужели ж отставные военные, что-нибудь а lа
demisolde или в этом роде? Впрочем, я как-то не очень ими заботился. Через
десять минут, только что мы подъехали к следующей станции, они все четверо
один за другим тотчас же выскочили из вагона, дверца захлопнулась, и мы
полетели. На этой дороге почти не ждут на станциях: минуты две, много три -
и уже летят далее. Везут прекрасно, то есть чрезвычайно быстро.
Только что мы остались одни, швейцарец мигом захлопнул свой гид,
отложил его в сторону и с довольным видом посмотрел на меня, с видимым
желанием продолжать разговор.
- Эти господа недолго посидели, - начал я, с любопытством смотря на
него.
-Да ведь они только на одну станцию и садились.
-Вы их знаете?
-Их?.. но ведь это полицейские...
-Как? какие полицейские? - спросил я с удивлением.
- То-то... я ведь тотчас же заметил давеча, что вы не догадываетесь.
- И... неужель шпионы? (я все еще не хотел верить).
- Ну да; для нас и садились.
- Вы наверно это знаете?
- О, это без сомнения! Я уж несколько раз здесь проезжал. Нас указали
им еще в таможне, когда читали наши паспорты, сообщили им наши имена и
проч. Ну вот они и сели, чтобы нас проводить.
- Да зачем же, однако ж, провожать, коль они нас уж видели? Ведь вы
говорите, им нас еще на той станции указали?
- Ну да, и сообщили им наши имена. Но этого мало. Теперь же они нас
изучили в подробности: лицо, костюм, саквояж, одним словом, все, чем вы
смотрите. Запонки ваши приметили. Вот вы сигарочницу вынимали, ну и
сигарочницу заметили, знаете, всякие мелочи, особенности, то есть как можно
больше особенностей. Вы в Париже могли бы потеряться, имя переменить (то
есть если вы подозрительный). Ну, так эти мелочи могут способствовать
розыску. Все это с той же станции сейчас же и телеграфируется в Париж. Там
и сохраняется на всякий случай, где следует. К тому же содержатели отелей
должны сообщать все подробности об иностранцах, тоже до мелочи.
- Но зачем же их столько было, ведь их было четверо, - про