ось. Это не самодовольное и совершенно машинальное
любопытство английских туристов и туристок, смотрящих более в свой гид, чем
на редкости, ничего не ожидающих, ни нового, ни удивительного, и
проверяющих только: так ли в гиде означено и сколько именно футов или
фунтов в предмете? Нет, наше любопытство какое-то дикое, нервное,
крепко-жаждущее, а про себя заранее убежденное, что ничего никогда не
случится, разумеется до первой мухи; пролетела муха, - значит, опять сейчас
начинается... Я ведь только про умных людей теперь говорю. Про других же
заботиться нечего: их всегда бог хранит. И не про тех тоже, которые
окончательно там поселились, забывают свой язык и начинают слушать
католических патеров. Впрочем, про всю массу можно вот что сказать: как
только все мы переваливаем за Эйдкунен тотчас же становимся разительно
похожи на тех маленьких несчастных собачек, которые бегают, потерявши
своего хозяина. Да вы что думаете, что я с насмешкой пишу, виню
кого-нибудь, что вот-де "в настоящее время, когда и т.д., а вы за границей!
крестьянский вопрос идет, а вы за границей!" и т.д. и т.д. О ничуть и
нисколько. Да я-то кто такой, чтоб винить? За что винить, кого винить? "И
рады делу, да дела нет, а что есть, так и без нас делается. Места заняты,
вакансии не предвидится. Охота совать свой нос, где его не спрашивают". Вот
и отговорка, и вся недолга. Отговорку-то мы наизусть знаем. Но что это?
Куда я заехал? Где ж это я успел перевидать за границею русских? Ведь мы
только к Эйдкунену подъезжаем... Аль уж проехали? И вправду, и Берлин, и
Дрезден, и Кельн - все проехали. Я правда, все еще в вагоне, но уж перед
нами не Эйдкунен, а Аркелин, и мы въезжаем во Францию. Париж-то, Париж-то,
я о нем хотел говорить, да и забыл! Уж очень про нашу русскую Европу
раздумался; простительное дело, когда сам в европейскую Европу в гости
едешь. А впрочем, что ж уж очень-то прощения просить. Ведь моя глава
лишняя.
Глава IV
и не лишняя для путешественников
Окончательное решение вопроса о том: действительно ли "рассудка француз не
имеет"?
Но нет, однако, почему же рассудка француз не имеет, спрашивал я себя,
рассматривая четырех новых пассажиров, французов, только что вошедших в наш
вагон. Это были первые французы, которых я встретил на их родной почве,
если не считать таможенных в Аркелине, откуда мы только что тронулись.
Таможенные были чрезвычайно вежливы, свое дело сделали скоро, и я вошел в
вагон, очень довольный первым шагом моим во Франции. До Аркелина, в
восьмиместном отделении нашем, нас помещалось всего только двое, я и один
швейцарец, простой и скромный человек, средних лет, чрезвычайно приятный
собеседник, с которым мы часа два проболтали без умолку. Теперь же нас было
шестеро, и, к удивлению моему, мой швейцарец, при новых четырех спутниках
наших, вдруг сделался чрезвычайно несловоохотлив. Я было обратился к нему с
продолжением прежнего разговора, но он видимо поспешил замять его, отвечал
что-то уклончиво, сухо, чуть не с досадой, отворотился к окну и начал
рассматривать виды, а через минуту вытащил свой немецкий гид и совершенно
углубился в него. Я тотчас же его и оставил и молча занялся нашими новыми
спутниками. Это был какой-то странный народ. Ехали они налегке и вовсе не
походили на путешественников. Ни узелка, ни даже платья, которое бы
сколько-нибудь напоминало человека дорожного. Все они были в каких-то
лег
любопытство английских туристов и туристок, смотрящих более в свой гид, чем
на редкости, ничего не ожидающих, ни нового, ни удивительного, и
проверяющих только: так ли в гиде означено и сколько именно футов или
фунтов в предмете? Нет, наше любопытство какое-то дикое, нервное,
крепко-жаждущее, а про себя заранее убежденное, что ничего никогда не
случится, разумеется до первой мухи; пролетела муха, - значит, опять сейчас
начинается... Я ведь только про умных людей теперь говорю. Про других же
заботиться нечего: их всегда бог хранит. И не про тех тоже, которые
окончательно там поселились, забывают свой язык и начинают слушать
католических патеров. Впрочем, про всю массу можно вот что сказать: как
только все мы переваливаем за Эйдкунен тотчас же становимся разительно
похожи на тех маленьких несчастных собачек, которые бегают, потерявши
своего хозяина. Да вы что думаете, что я с насмешкой пишу, виню
кого-нибудь, что вот-де "в настоящее время, когда и т.д., а вы за границей!
крестьянский вопрос идет, а вы за границей!" и т.д. и т.д. О ничуть и
нисколько. Да я-то кто такой, чтоб винить? За что винить, кого винить? "И
рады делу, да дела нет, а что есть, так и без нас делается. Места заняты,
вакансии не предвидится. Охота совать свой нос, где его не спрашивают". Вот
и отговорка, и вся недолга. Отговорку-то мы наизусть знаем. Но что это?
Куда я заехал? Где ж это я успел перевидать за границею русских? Ведь мы
только к Эйдкунену подъезжаем... Аль уж проехали? И вправду, и Берлин, и
Дрезден, и Кельн - все проехали. Я правда, все еще в вагоне, но уж перед
нами не Эйдкунен, а Аркелин, и мы въезжаем во Францию. Париж-то, Париж-то,
я о нем хотел говорить, да и забыл! Уж очень про нашу русскую Европу
раздумался; простительное дело, когда сам в европейскую Европу в гости
едешь. А впрочем, что ж уж очень-то прощения просить. Ведь моя глава
лишняя.
Глава IV
и не лишняя для путешественников
Окончательное решение вопроса о том: действительно ли "рассудка француз не
имеет"?
Но нет, однако, почему же рассудка француз не имеет, спрашивал я себя,
рассматривая четырех новых пассажиров, французов, только что вошедших в наш
вагон. Это были первые французы, которых я встретил на их родной почве,
если не считать таможенных в Аркелине, откуда мы только что тронулись.
Таможенные были чрезвычайно вежливы, свое дело сделали скоро, и я вошел в
вагон, очень довольный первым шагом моим во Франции. До Аркелина, в
восьмиместном отделении нашем, нас помещалось всего только двое, я и один
швейцарец, простой и скромный человек, средних лет, чрезвычайно приятный
собеседник, с которым мы часа два проболтали без умолку. Теперь же нас было
шестеро, и, к удивлению моему, мой швейцарец, при новых четырех спутниках
наших, вдруг сделался чрезвычайно несловоохотлив. Я было обратился к нему с
продолжением прежнего разговора, но он видимо поспешил замять его, отвечал
что-то уклончиво, сухо, чуть не с досадой, отворотился к окну и начал
рассматривать виды, а через минуту вытащил свой немецкий гид и совершенно
углубился в него. Я тотчас же его и оставил и молча занялся нашими новыми
спутниками. Это был какой-то странный народ. Ехали они налегке и вовсе не
походили на путешественников. Ни узелка, ни даже платья, которое бы
сколько-нибудь напоминало человека дорожного. Все они были в каких-то
лег