ания, едва покинувшие пансион, и те знают
про вату, всё знают: и к чему служит вата, и где именно, в какие частях
нужно употребить эту вату, и зачем, с какой то есть именно целью все это
употребляется... Ну что ж, подумал я со смехом, эти хлопоты, эти заботы,
сознательные заботы о ватных приумножениях, - что же, чище, нравственнее,
целомудреннее, что ли, они несчастной легкой одежды, везомой с простодушной
уверенностью к родителям, с уверенностью, что так именно надобно, так
именно нравственно!..
Ради бога, не думайте, друзья мои, что я теперь вдруг хочу пуститься в
рацею о том, что цивилизация - не развитие, а, напротив, в последнее время
в Европе всегда стояла с кнутом и тюрьмой над всяким развитием! Не думайте,
что я стану доказывать, что у нас варварски смешивают цивилизацию и законы
нормального, истинного развития, доказывать, что цивилизация уже осуждена
давно на самом Западе и что за нее стоит только там один собственник (хотя
там все собственники или хотят быть собственниками), чтоб спасти свои
деньги. Не думайте, что я стану доказывать, что душа человеческая не tabula
rasa, не вощичек, из которого можно слепить общечеловечка; что прежде всего
нужна натура, потом наука, потом жизнь самостоятельная, почвенная,
нестесненная, и вера в свои собственные, национальные силы. Не думайте, что
я скажу вам, будто не знаю, что наши прогрессисты (хотя и далеко не все)
вовсе не стоят за вату и так же точно клеймят ее, как и легкие покровы.
Нет, я только одно хочу теперь сказать: в статье ведь неспроста осуждали и
проклинали покровы, не просто говорили, что это варварство, а очевидно
изобличали простонародное, национальное, стихийное варварство, в
противоположность европейской цивилизации нашего высшего благородного
общества. Статья куражилась, статья как бы знать не хотела, что у самих
обличителей-то, может быть, в тысячу раз гаже и хуже, что мы только
променяли одни предрассудки и мерзости на другие еще большие предрассудки и
мерзости. Статья как будто не замечала этих наших-то, собственных-то
предрассудков и мерзостей. К чему же, к чему же таким фертом стоять над
народом, руки в боки да поплевывая!.. Ведь смешна, смешна уморительно эта
вера в непогрешимость и в право такого обличения. Вера это или просто кураж
над народом, или, наконец, нерассуждающее, рабское преклонение именно перед
европейскими формами цивилизации; так ведь это еще смешнее.
Да что! ведь таких фактов тысяча каждодневно найдется. Простите за
анекдот.
А, впрочем, что же я грешу. Ведь я грешу! Это оттого, что я слишком
скоро от дедов к внукам перепрыгнул. Были и промежутки Вспомните Чацкого.
Это и не наивно-плутоватый дед, это и не самодовольный потомок, фертом
стоящий и все порешивший. Чацкий - это совершенно особый тип нашей русской
Европы, это тип милый, восторженный, страдающий, взывающий и к России, и к
почве, а между тем все-таки уехавший опять в Европу когда надо было
сыскать,
Где оскорбленному есть чувству уголок... -
одним словом, тип совершенно бесполезный теперь и бывший ужасно полезным
когда-то. Это фразер, говорун, но сердечный фразер и совестливо тоскующий о
своей бесполезности. Он теперь в новом поколении переродился, и мы верим в
юные силы, мы верим, что он явится скоро опять, но уже не в истерике, как
на бале Фамусова, а победителем, гордым, могучим, кротким и любящим. Он
созна'ет, кроме того, к тому времени, что уголок для оскорбленного чувства
не в Европе, а, может быть, п
про вату, всё знают: и к чему служит вата, и где именно, в какие частях
нужно употребить эту вату, и зачем, с какой то есть именно целью все это
употребляется... Ну что ж, подумал я со смехом, эти хлопоты, эти заботы,
сознательные заботы о ватных приумножениях, - что же, чище, нравственнее,
целомудреннее, что ли, они несчастной легкой одежды, везомой с простодушной
уверенностью к родителям, с уверенностью, что так именно надобно, так
именно нравственно!..
Ради бога, не думайте, друзья мои, что я теперь вдруг хочу пуститься в
рацею о том, что цивилизация - не развитие, а, напротив, в последнее время
в Европе всегда стояла с кнутом и тюрьмой над всяким развитием! Не думайте,
что я стану доказывать, что у нас варварски смешивают цивилизацию и законы
нормального, истинного развития, доказывать, что цивилизация уже осуждена
давно на самом Западе и что за нее стоит только там один собственник (хотя
там все собственники или хотят быть собственниками), чтоб спасти свои
деньги. Не думайте, что я стану доказывать, что душа человеческая не tabula
rasa, не вощичек, из которого можно слепить общечеловечка; что прежде всего
нужна натура, потом наука, потом жизнь самостоятельная, почвенная,
нестесненная, и вера в свои собственные, национальные силы. Не думайте, что
я скажу вам, будто не знаю, что наши прогрессисты (хотя и далеко не все)
вовсе не стоят за вату и так же точно клеймят ее, как и легкие покровы.
Нет, я только одно хочу теперь сказать: в статье ведь неспроста осуждали и
проклинали покровы, не просто говорили, что это варварство, а очевидно
изобличали простонародное, национальное, стихийное варварство, в
противоположность европейской цивилизации нашего высшего благородного
общества. Статья куражилась, статья как бы знать не хотела, что у самих
обличителей-то, может быть, в тысячу раз гаже и хуже, что мы только
променяли одни предрассудки и мерзости на другие еще большие предрассудки и
мерзости. Статья как будто не замечала этих наших-то, собственных-то
предрассудков и мерзостей. К чему же, к чему же таким фертом стоять над
народом, руки в боки да поплевывая!.. Ведь смешна, смешна уморительно эта
вера в непогрешимость и в право такого обличения. Вера это или просто кураж
над народом, или, наконец, нерассуждающее, рабское преклонение именно перед
европейскими формами цивилизации; так ведь это еще смешнее.
Да что! ведь таких фактов тысяча каждодневно найдется. Простите за
анекдот.
А, впрочем, что же я грешу. Ведь я грешу! Это оттого, что я слишком
скоро от дедов к внукам перепрыгнул. Были и промежутки Вспомните Чацкого.
Это и не наивно-плутоватый дед, это и не самодовольный потомок, фертом
стоящий и все порешивший. Чацкий - это совершенно особый тип нашей русской
Европы, это тип милый, восторженный, страдающий, взывающий и к России, и к
почве, а между тем все-таки уехавший опять в Европу когда надо было
сыскать,
Где оскорбленному есть чувству уголок... -
одним словом, тип совершенно бесполезный теперь и бывший ужасно полезным
когда-то. Это фразер, говорун, но сердечный фразер и совестливо тоскующий о
своей бесполезности. Он теперь в новом поколении переродился, и мы верим в
юные силы, мы верим, что он явится скоро опять, но уже не в истерике, как
на бале Фамусова, а победителем, гордым, могучим, кротким и любящим. Он
созна'ет, кроме того, к тому времени, что уголок для оскорбленного чувства
не в Европе, а, может быть, п