скую допиливали
последнюю фигуру кадрили. Из отпертой двери в залу можно было разглядеть
танцующих, в пыли, в табаке и в чаду. Было как-то бешено весело. Слышался
хохот, крики и дамские взвизги. Кавалеры топали, как эскадрон лошадей. Над
всем содомом звучала команда распорядителя танцев, вероятно, чрезвычайно
развязного и даже расстегнувшегося человека: "Кавалеры вперед, шен де дам,
балансе!" и проч., и проч. Иван Ильич в некотором волнении сбросил с себя
шубу и калоши и с шапкой в руке вошел в комнату. Впрочем, он уж и не
рассуждал...
В первую минуту его никто не заметил: все доплясывали кончавшийся
танец. Иван Ильич стоял как оглушенный и ничего подробно не мог разглядеть
в этой каше. Мелькали дамские платья, кавалеры с папиросами в зубах...
Мелькнул светло-голубой шарф какой-то дамы, задевший его по носу. За ней в
бешеном восторге промчался медицинский студент с разметанными вихрем
волосами и сильно толкнул его по дороге. Мелькнул еще перед ним, длинный
как верста, офицер какой-то команды. Кто-то неестественно визгливым голосом
прокричал, пролетая и притопывая вместе с другими: "Э-э-эх, Пселдонимушка!"
Под ногами Ивана Ильича было что-то липкое: очевидно, пол навощили воском.
В комнате, впрочем не очень малой, было человек до тридцати гостей.
Но через минуту кадриль кончилась, и почти тотчас же произошло то же
самое, что представлялось Ивану Ильичу, когда он еще мечтал на мостках. По
гостям и танцующим, еще не успевшим отдышаться и обтереть с лица пот,
прошел какой-то гул, какой-то необыкновенный шепот. Все глаза, все лица
начали быстро оборачиваться к вошедшему гостю. Затем все тотчас же стали
понемногу отступать и пятиться. Незамечавших дергали за платье и
образумливали. Они оглядывались и тотчас же пятились вместе с прочими. Иван
Ильич все еще стоял в дверях, не двигаясь ни шагу вперед, а между ним и
гостями все более и более очищалось открытое пространство, усеянное на полу
бесчисленными конфетными бумажками, билетиками и окурками папирос. Вдруг в
это пространство робко выступил молодой человек, в вицмундире, с
вихроватыми, белокурыми волосами и с горбатым носом. Он подвигался вперед,
согнувшись и смотря на неожиданного гостя совершенно с таким же точно
видом, с каким собака смотрит на своего хозяина, зовущего ее, чтоб дать ей
пинка.
- Здравствуй, Пселдонимов, узнаешь?.. - сказал Иван Ильич и в то же
мгновение почувствовал, что он это ужасно неловко сказал; он почувствовал
тоже, что, может быть, делает в эту минуту страшнейшую глупость.
- В-в-ваше прево-сходительство!.. - пробормотал Пселдонимов.
- Ну, то-то. Я, брат, к тебе совершенно случайно зашел, как, вероятно,
ты и сам можешь это себе представить...
Но Пселдонимов, очевидно, ничего не мог представить. Он стоял, выпучив
глаза, в ужасающем недоумении.
- Ведь не прогонишь же ты меня, полагаю... Рад не рад, а гостя
принимай!.. - продолжал Иван Ильич, чувствуя, что конфузится до неприличной
слабости, желает улыбнуться, но уже не может; что юмористический рассказ о
Степане Никифоровиче и Трифоне становится все более и более невозможным. Но
Пселдонимов, как нарочно, не выходил из столбняка и продолжал смотреть с
совершенно дурацким видом. Ивана Ильича передернуло, он чувствовал, что еще
одна такая минута, и произойдет невероятный сумбур.
- Я уж не помешал ли чему... я уйду! - едва выговорил он, и какая-то
жилка затрепетала у правого края его губ...
Но Пселдонимов уже о
последнюю фигуру кадрили. Из отпертой двери в залу можно было разглядеть
танцующих, в пыли, в табаке и в чаду. Было как-то бешено весело. Слышался
хохот, крики и дамские взвизги. Кавалеры топали, как эскадрон лошадей. Над
всем содомом звучала команда распорядителя танцев, вероятно, чрезвычайно
развязного и даже расстегнувшегося человека: "Кавалеры вперед, шен де дам,
балансе!" и проч., и проч. Иван Ильич в некотором волнении сбросил с себя
шубу и калоши и с шапкой в руке вошел в комнату. Впрочем, он уж и не
рассуждал...
В первую минуту его никто не заметил: все доплясывали кончавшийся
танец. Иван Ильич стоял как оглушенный и ничего подробно не мог разглядеть
в этой каше. Мелькали дамские платья, кавалеры с папиросами в зубах...
Мелькнул светло-голубой шарф какой-то дамы, задевший его по носу. За ней в
бешеном восторге промчался медицинский студент с разметанными вихрем
волосами и сильно толкнул его по дороге. Мелькнул еще перед ним, длинный
как верста, офицер какой-то команды. Кто-то неестественно визгливым голосом
прокричал, пролетая и притопывая вместе с другими: "Э-э-эх, Пселдонимушка!"
Под ногами Ивана Ильича было что-то липкое: очевидно, пол навощили воском.
В комнате, впрочем не очень малой, было человек до тридцати гостей.
Но через минуту кадриль кончилась, и почти тотчас же произошло то же
самое, что представлялось Ивану Ильичу, когда он еще мечтал на мостках. По
гостям и танцующим, еще не успевшим отдышаться и обтереть с лица пот,
прошел какой-то гул, какой-то необыкновенный шепот. Все глаза, все лица
начали быстро оборачиваться к вошедшему гостю. Затем все тотчас же стали
понемногу отступать и пятиться. Незамечавших дергали за платье и
образумливали. Они оглядывались и тотчас же пятились вместе с прочими. Иван
Ильич все еще стоял в дверях, не двигаясь ни шагу вперед, а между ним и
гостями все более и более очищалось открытое пространство, усеянное на полу
бесчисленными конфетными бумажками, билетиками и окурками папирос. Вдруг в
это пространство робко выступил молодой человек, в вицмундире, с
вихроватыми, белокурыми волосами и с горбатым носом. Он подвигался вперед,
согнувшись и смотря на неожиданного гостя совершенно с таким же точно
видом, с каким собака смотрит на своего хозяина, зовущего ее, чтоб дать ей
пинка.
- Здравствуй, Пселдонимов, узнаешь?.. - сказал Иван Ильич и в то же
мгновение почувствовал, что он это ужасно неловко сказал; он почувствовал
тоже, что, может быть, делает в эту минуту страшнейшую глупость.
- В-в-ваше прево-сходительство!.. - пробормотал Пселдонимов.
- Ну, то-то. Я, брат, к тебе совершенно случайно зашел, как, вероятно,
ты и сам можешь это себе представить...
Но Пселдонимов, очевидно, ничего не мог представить. Он стоял, выпучив
глаза, в ужасающем недоумении.
- Ведь не прогонишь же ты меня, полагаю... Рад не рад, а гостя
принимай!.. - продолжал Иван Ильич, чувствуя, что конфузится до неприличной
слабости, желает улыбнуться, но уже не может; что юмористический рассказ о
Степане Никифоровиче и Трифоне становится все более и более невозможным. Но
Пселдонимов, как нарочно, не выходил из столбняка и продолжал смотреть с
совершенно дурацким видом. Ивана Ильича передернуло, он чувствовал, что еще
одна такая минута, и произойдет невероятный сумбур.
- Я уж не помешал ли чему... я уйду! - едва выговорил он, и какая-то
жилка затрепетала у правого края его губ...
Но Пселдонимов уже о