му приходило в голову, что столоначальник,
пожалуй, догадывается, что он в эту минуту необходимая точка опоры для его
превосходительства. Это было бы всего сквернее.
- Ну, посидели втроем, шампанского нам поставил, поговорили о делах...
Ну о том о сем... о во-про-сах... Даже пос-по-рили... Хе-хе!
Аким Петрович почтительно поднял брови.
- Только дело не в этом. Прощаюсь с ним наконец, старик аккуратный,
ложится рано, знаете, к старости. Выхожу... нет моего Трифона! Тревожусь,
расспрашиваю: "Куда девал Трифон карету?" Открывается, что он, понадеясь,
что я засижусь, отправился на свадьбу к какой-то своей куме или к сестре...
уж бог его знает. Здесь же где-то на Петербургской. Да и карету уж кстати с
собою захватил. - Генерал опять для приличия взглянул на Пселдонимова. Того
немедленно скрючило, но вовсе не так, как надобно было генералу.
"Сочувствия, сердца нет", - промелькнуло в его голове.
- Скажите! - проговорил глубоко пораженный Аким Петрович. Маленький
гул удивления прошел по всей толпе.
- Можете себе представить мое положение... (Иван Ильич взглянул на
всех.) Нечего делать, иду пешком. Думаю, добреду до Большого проспекта, да
и найду какого-нибудь ваньку... хе-хе!
- Хи-хи-хи! - почтительно отозвался Аким Петрович. Опять гул, но уже
на веселый лад, прошел по толпе. В это время с треском лопнуло стекло на
стенной лампе. Кто-то с жаром бросился поправлять ее. Пселдонимов
встрепенулся и строго посмотрел на лампу, но генерал даже не обратил
внимания, и все успокоилось.
- Иду... а ночь такая прекрасная, тихая. Вдруг слышу музыку, топот,
танцуют. Любопытствую у городового: Пселдонимов женится. Да ты, брат, на
всю Петербургскую сторону балы задаешь? ха-ха, - вдруг обратился он опять к
Пселдонимову.
- Хи-хи-хи! да-с... - отозвался Аким Петрович; гости опять
пошевелились, но всего глупее было то, что Пселдонимов хоть и поклонился
опять, но даже и теперь не улыбнулся, точно он был деревянный. "Да он
дурак, что ли! - подумал Иван Ильич, - тут-то бы улыбаться ослу, и все бы
пошло как по маслу". Нетерпение бушевало в его сердце. - Думаю, дай войду к
подчиненному. Ведь не прогонит же он меня... рад не рад, а принимай гостя.
Ты, брат, пожалуйста, извини. Если я чем помешал, я уйду... Я ведь только
зашел посмотреть...
Но мало-помалу уже начиналось всеобщее движение. Аким Петрович смотрел
с услащенным видом: "Дескать, можете ли, ваше превосходительство,
помешать?". Все гости пошевеливались и стали обнаруживать первые признаки
развязности. Дамы почти все уже сидели. Знак добрый и положительный.
Посмелее из них обмахивались платочками. Одна из них, в истертом бархатном
платье, что-то нарочно громко проговорила. Офицер, к которому она
обратилась, хотел было ей ответить тоже погромче, но так как они были
только двое из громких, то спасовал. Мужчины, все более канцеляристы и
два-три студента, переглядывались, как бы подталкивая друг друга
развернуться, откашливались и даже начали ступать по два шага в разные
стороны. Впрочем, никто особенно не робел, а только все были дики и почти
все про себя враждебно смотрели на персону, ввалившуюся к ним, чтобы
нарушить их веселье. Офицер, устыдясь своего малодушия, начал понемногу
приближаться к столу.
- Да послушай, брат, позволь спросить, как твое имя и отчество? -
спросил Иван Ильич Пселдонимова.
- Порфирий Петров, ваше превосходительство, - отвечал тот, выпуча
глаза, точно на смотру.
пожалуй, догадывается, что он в эту минуту необходимая точка опоры для его
превосходительства. Это было бы всего сквернее.
- Ну, посидели втроем, шампанского нам поставил, поговорили о делах...
Ну о том о сем... о во-про-сах... Даже пос-по-рили... Хе-хе!
Аким Петрович почтительно поднял брови.
- Только дело не в этом. Прощаюсь с ним наконец, старик аккуратный,
ложится рано, знаете, к старости. Выхожу... нет моего Трифона! Тревожусь,
расспрашиваю: "Куда девал Трифон карету?" Открывается, что он, понадеясь,
что я засижусь, отправился на свадьбу к какой-то своей куме или к сестре...
уж бог его знает. Здесь же где-то на Петербургской. Да и карету уж кстати с
собою захватил. - Генерал опять для приличия взглянул на Пселдонимова. Того
немедленно скрючило, но вовсе не так, как надобно было генералу.
"Сочувствия, сердца нет", - промелькнуло в его голове.
- Скажите! - проговорил глубоко пораженный Аким Петрович. Маленький
гул удивления прошел по всей толпе.
- Можете себе представить мое положение... (Иван Ильич взглянул на
всех.) Нечего делать, иду пешком. Думаю, добреду до Большого проспекта, да
и найду какого-нибудь ваньку... хе-хе!
- Хи-хи-хи! - почтительно отозвался Аким Петрович. Опять гул, но уже
на веселый лад, прошел по толпе. В это время с треском лопнуло стекло на
стенной лампе. Кто-то с жаром бросился поправлять ее. Пселдонимов
встрепенулся и строго посмотрел на лампу, но генерал даже не обратил
внимания, и все успокоилось.
- Иду... а ночь такая прекрасная, тихая. Вдруг слышу музыку, топот,
танцуют. Любопытствую у городового: Пселдонимов женится. Да ты, брат, на
всю Петербургскую сторону балы задаешь? ха-ха, - вдруг обратился он опять к
Пселдонимову.
- Хи-хи-хи! да-с... - отозвался Аким Петрович; гости опять
пошевелились, но всего глупее было то, что Пселдонимов хоть и поклонился
опять, но даже и теперь не улыбнулся, точно он был деревянный. "Да он
дурак, что ли! - подумал Иван Ильич, - тут-то бы улыбаться ослу, и все бы
пошло как по маслу". Нетерпение бушевало в его сердце. - Думаю, дай войду к
подчиненному. Ведь не прогонит же он меня... рад не рад, а принимай гостя.
Ты, брат, пожалуйста, извини. Если я чем помешал, я уйду... Я ведь только
зашел посмотреть...
Но мало-помалу уже начиналось всеобщее движение. Аким Петрович смотрел
с услащенным видом: "Дескать, можете ли, ваше превосходительство,
помешать?". Все гости пошевеливались и стали обнаруживать первые признаки
развязности. Дамы почти все уже сидели. Знак добрый и положительный.
Посмелее из них обмахивались платочками. Одна из них, в истертом бархатном
платье, что-то нарочно громко проговорила. Офицер, к которому она
обратилась, хотел было ей ответить тоже погромче, но так как они были
только двое из громких, то спасовал. Мужчины, все более канцеляристы и
два-три студента, переглядывались, как бы подталкивая друг друга
развернуться, откашливались и даже начали ступать по два шага в разные
стороны. Впрочем, никто особенно не робел, а только все были дики и почти
все про себя враждебно смотрели на персону, ввалившуюся к ним, чтобы
нарушить их веселье. Офицер, устыдясь своего малодушия, начал понемногу
приближаться к столу.
- Да послушай, брат, позволь спросить, как твое имя и отчество? -
спросил Иван Ильич Пселдонимова.
- Порфирий Петров, ваше превосходительство, - отвечал тот, выпуча
глаза, точно на смотру.