ог,
назавтра я опять взыскателен, даже неумолим, но все они уже знают, кто я
такой. Душу мою знают, суть мою знают: "Он строг как начальник, но как
человек - он ангел!" И вот я победил; я уловил каким-нибудь одним маленьким
поступком, которого вам и в голову не придет; они уж мои; я отец, они
дети... Ну-тка, ваше превосходительство, Степан Никифорович, подите-ка
сделайте эдак...
...Да знаете ли вы, понимаете ли, что Пселдонимов будет детям своим
поминать, как сам генерал пировал и даже пил на его свадьбе! Да ведь эти
дети будут своим детям, а те своим внукам рассказывать, как священнейший
анекдот, что сановник, государственный муж (а я всем этим к тому времени
буду) удостоил их... и т. д. и т. д. Да ведь я униженного нравственно
подыму, я самому себе его возвращу... Ведь он десять рублей в месяц
жалованья получает!.. Да ведь повтори я это раз пять, али десять, али
что-нибудь в этом же роде, так повсеместную популярность приобрету... У
всех в сердцах буду запечатлен, и ведь черт один знает, что из этого потом
может выйти, из популярности-то!.."
Так или почти так рассуждал Иван Ильич (господа, мало ли что человек
говорит иногда про себя, да еще несколько в эксцентрическом состоянии). Все
эти рассуждения промелькнули в его голове в какие-нибудь полминуты, и,
конечно, он, может, и ограничился бы этими мечтаньицами и, мысленно
пристыдив Степана Никифоровича, преспокойно отправился бы домой и лег
спать. И славно бы сделал! Но вся беда в том, что минута была
эксцентрическая.
Как нарочно, вдруг, в это самое мгновение в настроенном воображении
его нарисовались самодовольные лица Степана Никифоровича и Семена
Ивановича.
- Не выдержим! - повторил Степан Никифорович, свысока улыбаясь.
- Хи-хи-хи! - вторил ему Семен Иванович своей самой прескверной
улыбкой.
- А вот и посмотрим, как не выдержим! - решительно сказал Иван Ильич,
и даже жар бросился ему в лицо. Он сошел с мостков и твердыми шагами прямо
направился через улицу в дом своего подчиненного, регистратора
Пселдонимова.
---------------
Звезда увлекала его. Он бодро вошел в отпертую калитку и с презрением
оттолкнул ногой маленькую, лохматую и осипшую шавку, которая, более для
приличия, чем для дела, бросилась к нему с хриплым лаем под ноги. По
деревянной настилке дошел он до крытого крылечка, будочкой выходившего на
двор, и по трем ветхим деревянным ступенькам поднялся в крошечные сени. Тут
хоть и горел где-то в углу сальный огарок или что-то вроде плошки, но это
не помешало Ивану Ильичу, так, как есть, в калошах, попасть левой ногой в
галантир, выставленный для остужения. Иван Ильич нагнулся и, посмотрев с
любопытством, увидел, что тут стоят еще два блюда с каким-то заливным, да
еще две формы, очевидно, с бламанже. Раздавленный галантир его было
сконфузил, и на одно самое маленькое мгновение у него промелькнула мысль:
не улизнуть ли сейчас же? Но он почел это слишком низким. Рассудив, что
никто не видал и на него уж никак не подумают, он поскорее обтер калошу,
чтобы скрыть все следы, нащупал обитую войлоком дверь, растворил ее и
очутился в премаленькой передней. Одна половина ее была буквально завалена
шинелями, бекешами, салопами, капорами, шарфами и калошами. В другой
расположились музыканты: две скрипки, флейта и контрбас, всего четыре
человека, взятые, разумеется, с улицы. Они сидели за некрашеным деревянным
столиком, при одной сальной свечке, и во всю иванов
назавтра я опять взыскателен, даже неумолим, но все они уже знают, кто я
такой. Душу мою знают, суть мою знают: "Он строг как начальник, но как
человек - он ангел!" И вот я победил; я уловил каким-нибудь одним маленьким
поступком, которого вам и в голову не придет; они уж мои; я отец, они
дети... Ну-тка, ваше превосходительство, Степан Никифорович, подите-ка
сделайте эдак...
...Да знаете ли вы, понимаете ли, что Пселдонимов будет детям своим
поминать, как сам генерал пировал и даже пил на его свадьбе! Да ведь эти
дети будут своим детям, а те своим внукам рассказывать, как священнейший
анекдот, что сановник, государственный муж (а я всем этим к тому времени
буду) удостоил их... и т. д. и т. д. Да ведь я униженного нравственно
подыму, я самому себе его возвращу... Ведь он десять рублей в месяц
жалованья получает!.. Да ведь повтори я это раз пять, али десять, али
что-нибудь в этом же роде, так повсеместную популярность приобрету... У
всех в сердцах буду запечатлен, и ведь черт один знает, что из этого потом
может выйти, из популярности-то!.."
Так или почти так рассуждал Иван Ильич (господа, мало ли что человек
говорит иногда про себя, да еще несколько в эксцентрическом состоянии). Все
эти рассуждения промелькнули в его голове в какие-нибудь полминуты, и,
конечно, он, может, и ограничился бы этими мечтаньицами и, мысленно
пристыдив Степана Никифоровича, преспокойно отправился бы домой и лег
спать. И славно бы сделал! Но вся беда в том, что минута была
эксцентрическая.
Как нарочно, вдруг, в это самое мгновение в настроенном воображении
его нарисовались самодовольные лица Степана Никифоровича и Семена
Ивановича.
- Не выдержим! - повторил Степан Никифорович, свысока улыбаясь.
- Хи-хи-хи! - вторил ему Семен Иванович своей самой прескверной
улыбкой.
- А вот и посмотрим, как не выдержим! - решительно сказал Иван Ильич,
и даже жар бросился ему в лицо. Он сошел с мостков и твердыми шагами прямо
направился через улицу в дом своего подчиненного, регистратора
Пселдонимова.
---------------
Звезда увлекала его. Он бодро вошел в отпертую калитку и с презрением
оттолкнул ногой маленькую, лохматую и осипшую шавку, которая, более для
приличия, чем для дела, бросилась к нему с хриплым лаем под ноги. По
деревянной настилке дошел он до крытого крылечка, будочкой выходившего на
двор, и по трем ветхим деревянным ступенькам поднялся в крошечные сени. Тут
хоть и горел где-то в углу сальный огарок или что-то вроде плошки, но это
не помешало Ивану Ильичу, так, как есть, в калошах, попасть левой ногой в
галантир, выставленный для остужения. Иван Ильич нагнулся и, посмотрев с
любопытством, увидел, что тут стоят еще два блюда с каким-то заливным, да
еще две формы, очевидно, с бламанже. Раздавленный галантир его было
сконфузил, и на одно самое маленькое мгновение у него промелькнула мысль:
не улизнуть ли сейчас же? Но он почел это слишком низким. Рассудив, что
никто не видал и на него уж никак не подумают, он поскорее обтер калошу,
чтобы скрыть все следы, нащупал обитую войлоком дверь, растворил ее и
очутился в премаленькой передней. Одна половина ее была буквально завалена
шинелями, бекешами, салопами, капорами, шарфами и калошами. В другой
расположились музыканты: две скрипки, флейта и контрбас, всего четыре
человека, взятые, разумеется, с улицы. Они сидели за некрашеным деревянным
столиком, при одной сальной свечке, и во всю иванов