ыть, мелкота живет, чиновники... купцы, может быть... этот
Степан Никифорович ! и какие все они ретрограды, старые колпаки! Именно
колпаки, c'est le mot. Впрочем, он умный человек; есть этот bon sens,
трезвое, практическое понимание вещей. Но зато старики, старики! Нет
этого... как бишь его! Ну да чего-то нет... Не выдержим ! Что он этим хотел
сказать? Даже задумался, когда говорил. Он, впрочем, меня совсем не понял.
А и как бы не понять? Труднее не понять, чем понять. Главное то, что я
убежден, душою убежден. Гуманность... человеколюбие. Возвратить человека
самому себе... возродить его собственное достоинство и тогда... с готовым
матерьялом приступайте к делу. Кажется, ясно! Да-с! Уж это позвольте, ваше
превосходительство, возьмите силлогизм: мы встречаем, например, чиновника,
чиновника бедного, забитого. "Ну... кто ты?" Ответ: "Чиновник". Хорошо,
чиновник; далее: "Какой ты чиновник?" Ответ: такой-то, дескать, и такой-то
чиновник. "Служишь?" - "Служу!" - "Хочешь быть счастлив? " - Хочу". - "Что
надобно для счастья?" То-то и то-то. "Почему?" Потому... И вот человек меня
понимает с двух слов: человек мой, уловлен, так сказать, сетями, и я делаю
с ним все, что хочу, то есть для его же блага. Скверный человек этот Семен
Иваныч! И какая у него скверная рожа... Высеки в части, - это он нарочно
сказал. - Нет, врешь, сам секи, а я сечь не буду; я Трифона словом дойму,
попреком дойму, вот он и будет чувствовать. Насчет розог, гм... вопрос
нерешенный, гм... А не заехать ли к Эмеранс. Фу ты, черт, проклятые мостки!
- вскрикнул он, вдруг оступившись. - И это столица! Просвещение! Можно ногу
сломать. Гм. Ненавижу я этого Семена Иваныча; препротивная рожа. Это он
надо мной давеча хихикал, когда я сказал: обнимутся нравственно. Ну и
обнимутся, а тебе что за дело? Уж тебя-то не обниму; скорей мужика... Мужик
встретится, и с мужиком поговорю. Впрочем, я был пьян и, может быть, не так
выражался. Я и теперь, может быть, не так выражаюсь... Гм. Никогда не буду
пить. С вечеру наболтаешь, а назавтра раскаиваешься. Что ж, я ведь, не
шатаясь, иду... А впрочем, все они мошенники!"
Так рассуждал Иван Ильич, отрывочно и бессвязно, продолжая шагать по
тротуару. На него подействовал свежий воздух и, так сказать, раскачал его.
Минут через пять он бы успокоился и захотел спать. Но вдруг, почти в двух
шагах от Большого проспекта, ему послышалась музыка. Он огляделся. На
другой стороне улицы в очень ветхом одноэтажном, но длинном деревянном доме
задавался пир горой, гудели скрипки, скрипел контрбас и визгливо заливалась
флейта на очень веселый кадрильный мотив. Под окнами стояла публика, больше
женщины в ватных салопах и в платках на голове; они напрягали все усилия,
чтобы разглядеть что-нибудь сквозь щели ставен. Видно, весело было. Гул от
топота танцующих достигал другой стороны улицы. Иван Ильич невдалеке от
себя заметил городового и подошел к нему.
- Чей это, братец, дом? - спросил он, немного распахивая свою дорогую
шубу, ровно настолько, чтобы городовой мог заметить значительный орден на
шее.
- Чиновника Пселдонимова, легистратора, - отвечал, выпрямившись,
городовой, мигом успевший разглядеть отличие.
- Пселдонимова? Ба! Пселдонимова!.. Что ж он? женится?
- Женится, ваше высокородие, на титулярного советника дочери.
Млекопитаев, титулярный советник... в управе служил. Этот дом за невестой
ихней идет-с.
- Так что теперь уж это Пселдонимова, а не Млекопитаева дом?
-
Степан Никифорович ! и какие все они ретрограды, старые колпаки! Именно
колпаки, c'est le mot. Впрочем, он умный человек; есть этот bon sens,
трезвое, практическое понимание вещей. Но зато старики, старики! Нет
этого... как бишь его! Ну да чего-то нет... Не выдержим ! Что он этим хотел
сказать? Даже задумался, когда говорил. Он, впрочем, меня совсем не понял.
А и как бы не понять? Труднее не понять, чем понять. Главное то, что я
убежден, душою убежден. Гуманность... человеколюбие. Возвратить человека
самому себе... возродить его собственное достоинство и тогда... с готовым
матерьялом приступайте к делу. Кажется, ясно! Да-с! Уж это позвольте, ваше
превосходительство, возьмите силлогизм: мы встречаем, например, чиновника,
чиновника бедного, забитого. "Ну... кто ты?" Ответ: "Чиновник". Хорошо,
чиновник; далее: "Какой ты чиновник?" Ответ: такой-то, дескать, и такой-то
чиновник. "Служишь?" - "Служу!" - "Хочешь быть счастлив? " - Хочу". - "Что
надобно для счастья?" То-то и то-то. "Почему?" Потому... И вот человек меня
понимает с двух слов: человек мой, уловлен, так сказать, сетями, и я делаю
с ним все, что хочу, то есть для его же блага. Скверный человек этот Семен
Иваныч! И какая у него скверная рожа... Высеки в части, - это он нарочно
сказал. - Нет, врешь, сам секи, а я сечь не буду; я Трифона словом дойму,
попреком дойму, вот он и будет чувствовать. Насчет розог, гм... вопрос
нерешенный, гм... А не заехать ли к Эмеранс. Фу ты, черт, проклятые мостки!
- вскрикнул он, вдруг оступившись. - И это столица! Просвещение! Можно ногу
сломать. Гм. Ненавижу я этого Семена Иваныча; препротивная рожа. Это он
надо мной давеча хихикал, когда я сказал: обнимутся нравственно. Ну и
обнимутся, а тебе что за дело? Уж тебя-то не обниму; скорей мужика... Мужик
встретится, и с мужиком поговорю. Впрочем, я был пьян и, может быть, не так
выражался. Я и теперь, может быть, не так выражаюсь... Гм. Никогда не буду
пить. С вечеру наболтаешь, а назавтра раскаиваешься. Что ж, я ведь, не
шатаясь, иду... А впрочем, все они мошенники!"
Так рассуждал Иван Ильич, отрывочно и бессвязно, продолжая шагать по
тротуару. На него подействовал свежий воздух и, так сказать, раскачал его.
Минут через пять он бы успокоился и захотел спать. Но вдруг, почти в двух
шагах от Большого проспекта, ему послышалась музыка. Он огляделся. На
другой стороне улицы в очень ветхом одноэтажном, но длинном деревянном доме
задавался пир горой, гудели скрипки, скрипел контрбас и визгливо заливалась
флейта на очень веселый кадрильный мотив. Под окнами стояла публика, больше
женщины в ватных салопах и в платках на голове; они напрягали все усилия,
чтобы разглядеть что-нибудь сквозь щели ставен. Видно, весело было. Гул от
топота танцующих достигал другой стороны улицы. Иван Ильич невдалеке от
себя заметил городового и подошел к нему.
- Чей это, братец, дом? - спросил он, немного распахивая свою дорогую
шубу, ровно настолько, чтобы городовой мог заметить значительный орден на
шее.
- Чиновника Пселдонимова, легистратора, - отвечал, выпрямившись,
городовой, мигом успевший разглядеть отличие.
- Пселдонимова? Ба! Пселдонимова!.. Что ж он? женится?
- Женится, ваше высокородие, на титулярного советника дочери.
Млекопитаев, титулярный советник... в управе служил. Этот дом за невестой
ихней идет-с.
- Так что теперь уж это Пселдонимова, а не Млекопитаева дом?
-