что он-то и есть главный
герой предстоящего рассказа.
Действительный статский советник Иван Ильич Пралинский всего только
четыре месяца как назывался вашим превосходительством, одним словом, был
генерал молодой. Он и по летам был еще молод, лет сорока трех и никак не
более, на вид же казался и любил казаться моложе. Это был мужчина красивый,
высокого роста, щеголял костюмом и изысканной солидностью в костюме, с
большим уменьем носил значительный орден на шее, умел еще с детства усвоить
несколько великосветских замашек и, будучи холостой, мечтал о богатой и
даже великосветской невесте. Он о многом еще мечтал, хотя был далеко не
глуп. Подчас он был большой говорун и даже любил принимать парламентские
позы. Происходил он из хорошего дома, был генеральский сын и белоручка, в
нежном детстве своем ходил в бархате и батисте, воспитывался в
аристократическом заведении и хоть вынес из него не много познаний, но на
службе успел и дотянул до генеральства. Начальство считало его человеком
способным и даже возлагало на него надежды. Степан Никифорович, под началом
которого он и начал и продолжал свою службу почти до самого генеральства,
никогда не считал его за человека весьма делового и надежд на него не
возлагал никаких. Но ему нравилось, что он из хорошего дома, имеет
состояние, то есть большой капитальный дом с управителем, сродни не
последним людям и, сверх того, обладает осанкой. Степан Никифорович хулил
его про себя за избыток воображения и легкомыслие. Сам Иван Ильич
чувствовал иногда, что он слишком самолюбив и даже щекотлив. Странное дело:
подчас на него находили припадки какой-то болезненной совестливости и даже
легкого в чем-то раскаянья. С горечью и с тайной занозой в душе сознавался
он иногда, что вовсе не так высоко летает, как ему думается. В эти минуты
он даже впадал в какое-то уныние, особенно когда разыгрывался его геморрой,
называл свою жизнь une existence manquee, переставал верить, разумеется про
себя, даже в свои парламентские способности, называя себя парлером,
фразером, и хотя все это, конечно, приносило ему много чести, но отнюдь не
мешало через полчаса опять подымать свою голову и тем упорнее, тем
заносчивее ободряться и уверять себя, что он еще успеет проявиться и будет
не только сановником, но даже государственным мужем, которого долго будет
помнить Россия. Из этого видно, что Иван Ильич хватал высоко, хотя и
глубоко, даже с некоторым страхом, таил про себя свои неопределенные мечты
и надежды. Одним словом, человек он был добрый и даже поэт в душе. В
последние годы болезненные минуты разочарованья стали было чаще посещать
его. Он сделался как-то особенно раздражителен, мнителен и всякое
возражение готов был считать за обиду. Но обновляющаяся Россия подала ему
вдруг большие надежды. Генеральство их довершило. Он воспрянул; он поднял
голову. Он вдруг начал говорить красноречиво и много, говорить на самые
новые темы, которые чрезвычайно быстро и неожиданно усвоил себе до ярости.
Он искал случая говорить, ездил по городу и во многих местах успел прослыть
отчаянным либералом, что очень ему льстило. В этот же вечер, выпив бокала
четыре, он особенно разгулялся. Ему захотелось переубедить во всем Степана
Никифоровича, которого он перед этим давно не видал и которого до сих пор
всегда уважал и даже слушался. Он почему-то считал его ретроградом и напал
на него с необыкновенным жаром. Степан Никифорович почти не возражал, а
только лукаво слушал, хотя тема интересовала его. Ива
герой предстоящего рассказа.
Действительный статский советник Иван Ильич Пралинский всего только
четыре месяца как назывался вашим превосходительством, одним словом, был
генерал молодой. Он и по летам был еще молод, лет сорока трех и никак не
более, на вид же казался и любил казаться моложе. Это был мужчина красивый,
высокого роста, щеголял костюмом и изысканной солидностью в костюме, с
большим уменьем носил значительный орден на шее, умел еще с детства усвоить
несколько великосветских замашек и, будучи холостой, мечтал о богатой и
даже великосветской невесте. Он о многом еще мечтал, хотя был далеко не
глуп. Подчас он был большой говорун и даже любил принимать парламентские
позы. Происходил он из хорошего дома, был генеральский сын и белоручка, в
нежном детстве своем ходил в бархате и батисте, воспитывался в
аристократическом заведении и хоть вынес из него не много познаний, но на
службе успел и дотянул до генеральства. Начальство считало его человеком
способным и даже возлагало на него надежды. Степан Никифорович, под началом
которого он и начал и продолжал свою службу почти до самого генеральства,
никогда не считал его за человека весьма делового и надежд на него не
возлагал никаких. Но ему нравилось, что он из хорошего дома, имеет
состояние, то есть большой капитальный дом с управителем, сродни не
последним людям и, сверх того, обладает осанкой. Степан Никифорович хулил
его про себя за избыток воображения и легкомыслие. Сам Иван Ильич
чувствовал иногда, что он слишком самолюбив и даже щекотлив. Странное дело:
подчас на него находили припадки какой-то болезненной совестливости и даже
легкого в чем-то раскаянья. С горечью и с тайной занозой в душе сознавался
он иногда, что вовсе не так высоко летает, как ему думается. В эти минуты
он даже впадал в какое-то уныние, особенно когда разыгрывался его геморрой,
называл свою жизнь une existence manquee, переставал верить, разумеется про
себя, даже в свои парламентские способности, называя себя парлером,
фразером, и хотя все это, конечно, приносило ему много чести, но отнюдь не
мешало через полчаса опять подымать свою голову и тем упорнее, тем
заносчивее ободряться и уверять себя, что он еще успеет проявиться и будет
не только сановником, но даже государственным мужем, которого долго будет
помнить Россия. Из этого видно, что Иван Ильич хватал высоко, хотя и
глубоко, даже с некоторым страхом, таил про себя свои неопределенные мечты
и надежды. Одним словом, человек он был добрый и даже поэт в душе. В
последние годы болезненные минуты разочарованья стали было чаще посещать
его. Он сделался как-то особенно раздражителен, мнителен и всякое
возражение готов был считать за обиду. Но обновляющаяся Россия подала ему
вдруг большие надежды. Генеральство их довершило. Он воспрянул; он поднял
голову. Он вдруг начал говорить красноречиво и много, говорить на самые
новые темы, которые чрезвычайно быстро и неожиданно усвоил себе до ярости.
Он искал случая говорить, ездил по городу и во многих местах успел прослыть
отчаянным либералом, что очень ему льстило. В этот же вечер, выпив бокала
четыре, он особенно разгулялся. Ему захотелось переубедить во всем Степана
Никифоровича, которого он перед этим давно не видал и которого до сих пор
всегда уважал и даже слушался. Он почему-то считал его ретроградом и напал
на него с необыкновенным жаром. Степан Никифорович почти не возражал, а
только лукаво слушал, хотя тема интересовала его. Ива