н Ильич горячился и в
жару воображаемого спора чаще, чем бы следовало, пробовал из своего бокала.
Тогда Степан Никифорович брал бутылку и тотчас же добавлял его бокал, что,
неизвестно почему, начало вдруг обижать Иван Ильича, тем более что Семен
Иваныч Шипуленко, которого он особенно презирал и, сверх того, даже боялся
за цинизм и за злость его, тут же сбоку прековарно молчал и чаще, чем бы
следовало, улыбался. "Они, кажется, принимают меня за мальчишку", -
мелькнуло в голове Ивана Ильича.
- Нет-с, пора, давно уж пора было, - продолжал он с азартом. - Слишком
опоздали-с, и, на мой взгляд, гуманность первое дело, гуманность с
подчиненными, памятуя, что и они человеки. Гуманность все спасет и все
вывезет...
- Хи-хи-хи-хи! - послышалось со стороны Семена Ивановича.
- Да что же, однако ж, вы нас так распекаете, - возразил наконец
Степан Никифорович, любезно улыбаясь. - Признаюсь, Иван Ильич, до сих пор
не могу взять в толк, что вы изволили объяснять. Вы выставляете гуманность.
Это значит человеколюбие, что ли?
- Да, пожалуй, хоть и человеколюбие. Я...
- Позвольте-с. Сколько могу судить, дело не в одном этом.
Человеколюбие всегда следовало. Реформа же этим не ограничивается.
Поднялись вопросы крестьянские, судебные, хозяйственные, откупные,
нравственные и... и... и без конца их, этих вопросов, и всё вместе, всё
разом может породить большие, так сказать, колебанья. Вот мы про что
опасались, а не об одной гуманности ...
- Да-с, дело поглубже-с, - заметил Семен Иванович.
- Очень понимаю-с, и позвольте вам заметить, Семен Иванович, что я
отнюдь не соглашусь отстать от вас в глубине понимания вещей, - язвительно
и чересчур резко заметил Иван Ильич, - но, однако ж, все-таки возьму на
себя смелость заметить и вам, Степан Никифорович, что вы тоже меня вовсе не
поняли.
- Не понял.
- А между тем я именно держусь и везде провожу идею, что гуманность, и
именно гуманность с подчиненными, от чиновника до писаря, от писаря до
дворового слуги, от слуги до мужика, - гуманность, говорю я, может
послужить, так сказать, краеугольным камнем предстоящих реформ и вообще к
обновлению вещей. Почему? Потому. Возьмите силлогизм: я гуманен,
следовательно, меня любят. Меня любят, стало быть, чувствуют доверенность.
Чувствуют доверенность, стало быть, веруют; веруют, стало быть, любят... то
есть нет, я хочу сказать, если веруют, то будут верить и в реформу, поймут,
так сказать, самую суть дела, так сказать, обнимутся нравственно и решат
всё дело дружески, основательно. Чего вы смеетесь, Семен Иванович?
Непонятно?
Степан Никифорович молча поднял брови; он удивлялся.
- Мне кажется, я немного лишнее выпил, - заметил ядовито Семен Иваныч,
- а потому и туг на соображение. Некоторое затмение в уме-с.
Ивана Ильича передернуло.
- Не выдержим, - произнес вдруг Степан Никифорыч после легкого
раздумья.
- То есть как это не выдержим? - спросил Иван Ильич, удивляясь
внезапному и отрывочному замечанию Степана Никифоровича.
- Так, не выдержим. - Степан Никифорович, очевидно, не хотел
распространяться далее.
- Это вы уж не насчет ли нового вина и новых мехов? - не без иронии
возразил Иван Ильич. - Ну, нет-с; за себя-то уж я отвечаю.
В эту минуту часы пробили половину двенадцатого.
- Сидят-сидят да и едут, - сказал Семен Иваныч, приготовляясь встать с
места. Но Иван Ильич предупредил его, тотчас встал из-за с
жару воображаемого спора чаще, чем бы следовало, пробовал из своего бокала.
Тогда Степан Никифорович брал бутылку и тотчас же добавлял его бокал, что,
неизвестно почему, начало вдруг обижать Иван Ильича, тем более что Семен
Иваныч Шипуленко, которого он особенно презирал и, сверх того, даже боялся
за цинизм и за злость его, тут же сбоку прековарно молчал и чаще, чем бы
следовало, улыбался. "Они, кажется, принимают меня за мальчишку", -
мелькнуло в голове Ивана Ильича.
- Нет-с, пора, давно уж пора было, - продолжал он с азартом. - Слишком
опоздали-с, и, на мой взгляд, гуманность первое дело, гуманность с
подчиненными, памятуя, что и они человеки. Гуманность все спасет и все
вывезет...
- Хи-хи-хи-хи! - послышалось со стороны Семена Ивановича.
- Да что же, однако ж, вы нас так распекаете, - возразил наконец
Степан Никифорович, любезно улыбаясь. - Признаюсь, Иван Ильич, до сих пор
не могу взять в толк, что вы изволили объяснять. Вы выставляете гуманность.
Это значит человеколюбие, что ли?
- Да, пожалуй, хоть и человеколюбие. Я...
- Позвольте-с. Сколько могу судить, дело не в одном этом.
Человеколюбие всегда следовало. Реформа же этим не ограничивается.
Поднялись вопросы крестьянские, судебные, хозяйственные, откупные,
нравственные и... и... и без конца их, этих вопросов, и всё вместе, всё
разом может породить большие, так сказать, колебанья. Вот мы про что
опасались, а не об одной гуманности ...
- Да-с, дело поглубже-с, - заметил Семен Иванович.
- Очень понимаю-с, и позвольте вам заметить, Семен Иванович, что я
отнюдь не соглашусь отстать от вас в глубине понимания вещей, - язвительно
и чересчур резко заметил Иван Ильич, - но, однако ж, все-таки возьму на
себя смелость заметить и вам, Степан Никифорович, что вы тоже меня вовсе не
поняли.
- Не понял.
- А между тем я именно держусь и везде провожу идею, что гуманность, и
именно гуманность с подчиненными, от чиновника до писаря, от писаря до
дворового слуги, от слуги до мужика, - гуманность, говорю я, может
послужить, так сказать, краеугольным камнем предстоящих реформ и вообще к
обновлению вещей. Почему? Потому. Возьмите силлогизм: я гуманен,
следовательно, меня любят. Меня любят, стало быть, чувствуют доверенность.
Чувствуют доверенность, стало быть, веруют; веруют, стало быть, любят... то
есть нет, я хочу сказать, если веруют, то будут верить и в реформу, поймут,
так сказать, самую суть дела, так сказать, обнимутся нравственно и решат
всё дело дружески, основательно. Чего вы смеетесь, Семен Иванович?
Непонятно?
Степан Никифорович молча поднял брови; он удивлялся.
- Мне кажется, я немного лишнее выпил, - заметил ядовито Семен Иваныч,
- а потому и туг на соображение. Некоторое затмение в уме-с.
Ивана Ильича передернуло.
- Не выдержим, - произнес вдруг Степан Никифорыч после легкого
раздумья.
- То есть как это не выдержим? - спросил Иван Ильич, удивляясь
внезапному и отрывочному замечанию Степана Никифоровича.
- Так, не выдержим. - Степан Никифорович, очевидно, не хотел
распространяться далее.
- Это вы уж не насчет ли нового вина и новых мехов? - не без иронии
возразил Иван Ильич. - Ну, нет-с; за себя-то уж я отвечаю.
В эту минуту часы пробили половину двенадцатого.
- Сидят-сидят да и едут, - сказал Семен Иваныч, приготовляясь встать с
места. Но Иван Ильич предупредил его, тотчас встал из-за с