мамаша, еще в бытность мою при них, начала к вам письмо.
Приехав сюда, я нарочно пропустил несколько дней и не приходил к вам, чтоб
уж быть вполне уверенным, что вы извещены обо всем; но теперь, к удивлению
моему...
- Знаю, знаю! - проговорил вдруг Раскольников, с выражением самой
нетерпеливой досады. - Это вы? Жених? Ну, знаю!.. и довольно!
Петр Петрович решительно обиделся, но смолчал. Он усиленно спешил
сообразить, что все это значит? С минуту продолжалось молчание.
Между тем Раскольников, слегка было оборотившийся к нему при ответе,
принялся вдруг его снова рассматривать пристально и с каким-то особенным
любопытством, как будто давеча еще не успел его рассмотреть всего или как
будто что-то новое в нем его поразило: даже приподнялся для этого нарочно с
подушки. Действительно, в общем виде Петра Петровича поражало как бы что-то
особенное, а именно, нечто как бы оправдывавшее название "жениха", так
бесцеремонно ему сейчас данное. Во-первых, было видно и даже слишком
заметно, что Петр Петрович усиленно поспешил воспользоваться несколькими
днями в столице, чтоб успеть принарядиться и прикраситься в ожидании
невесты, что, впрочем, было весьма невинно и позволительно. Даже
собственное, может быть даже слишком самодовольное собственное сознание
своей приятной перемены к лучшему могло бы быть прощено для такого случая,
ибо Петр Петрович состоял на линии жениха. Все платье его было только что
от портного, и все было хорошо, кроме разве того только, что все было
слишком новое и слишком обличало известную цель. Даже щегольская,
новехонькая, круглая шляпа об этой цели свидетельствовала: Петр Петрович
как-то уж слишком почтительно с ней обращался и слишком осторожно держал ее
в руках. Даже прелестная пара сиреневых, настоящих жувеневских, перчаток
свидетельствовала то же самое, хотя бы тем одним, что их не надевали, а
только носили в руках для параду. В одежде же Петра Петровича преобладали
цвета светлые и юношественные. На нем был хорошенький летний пиджак
светло-коричневого оттенка, светлые легкие брюки, таковая же жилетка,
только что купленное тонкое белье, батистовый самый легкий галстучек с
розовыми полосками, и что всего лучше: все это было даже к лицу Петру
Петровичу. Лицо его, весьма свежее и даже красивое, и без того казалось
моложе своих сорока пяти лет. Темные бакенбарды приятно осеняли его с обеих
сторон, в виде двух котлет, и весьма красиво сгущались возле
светловыбритого блиставшего подбородка. Даже волосы, впрочем чуть-чуть лишь
с проседью, расчесанные и завитые у парикмахера, не представляли этим
обстоятельством ничего смешного или какого-нибудь глупого вида, что
обыкновенно всегда бывает при завитых волосах, ибо придает лицу неизбежное
сходство с немцем, идущим под венец. Если же и было что-нибудь в этой
довольно красивой и солидной физиономии действительно неприятное и
отталкивающее, то происходило уж от других причин. Рассмотрев без церемонии
господина Лужина, Раскольников ядовито улыбнулся, снова опустился на
подушку и стал по-прежнему глядеть в потолок.
Но господин Лужин скрепился и, кажется, решился не примечать до
времени всех этих странностей.
- Жалею весьма и весьма, что нахожу вас в таком положении, - начал он
снова, с усилием прерывая молчание. - Если б знал о вашем нездоровье, зашел
бы раньше. Но, знаете, хлопоты!.. Имею к тому же весьма важное дело по моей
адвокатской части в сенате. Не упоминаю уже о тех заботах, которые и вы
угадает
Приехав сюда, я нарочно пропустил несколько дней и не приходил к вам, чтоб
уж быть вполне уверенным, что вы извещены обо всем; но теперь, к удивлению
моему...
- Знаю, знаю! - проговорил вдруг Раскольников, с выражением самой
нетерпеливой досады. - Это вы? Жених? Ну, знаю!.. и довольно!
Петр Петрович решительно обиделся, но смолчал. Он усиленно спешил
сообразить, что все это значит? С минуту продолжалось молчание.
Между тем Раскольников, слегка было оборотившийся к нему при ответе,
принялся вдруг его снова рассматривать пристально и с каким-то особенным
любопытством, как будто давеча еще не успел его рассмотреть всего или как
будто что-то новое в нем его поразило: даже приподнялся для этого нарочно с
подушки. Действительно, в общем виде Петра Петровича поражало как бы что-то
особенное, а именно, нечто как бы оправдывавшее название "жениха", так
бесцеремонно ему сейчас данное. Во-первых, было видно и даже слишком
заметно, что Петр Петрович усиленно поспешил воспользоваться несколькими
днями в столице, чтоб успеть принарядиться и прикраситься в ожидании
невесты, что, впрочем, было весьма невинно и позволительно. Даже
собственное, может быть даже слишком самодовольное собственное сознание
своей приятной перемены к лучшему могло бы быть прощено для такого случая,
ибо Петр Петрович состоял на линии жениха. Все платье его было только что
от портного, и все было хорошо, кроме разве того только, что все было
слишком новое и слишком обличало известную цель. Даже щегольская,
новехонькая, круглая шляпа об этой цели свидетельствовала: Петр Петрович
как-то уж слишком почтительно с ней обращался и слишком осторожно держал ее
в руках. Даже прелестная пара сиреневых, настоящих жувеневских, перчаток
свидетельствовала то же самое, хотя бы тем одним, что их не надевали, а
только носили в руках для параду. В одежде же Петра Петровича преобладали
цвета светлые и юношественные. На нем был хорошенький летний пиджак
светло-коричневого оттенка, светлые легкие брюки, таковая же жилетка,
только что купленное тонкое белье, батистовый самый легкий галстучек с
розовыми полосками, и что всего лучше: все это было даже к лицу Петру
Петровичу. Лицо его, весьма свежее и даже красивое, и без того казалось
моложе своих сорока пяти лет. Темные бакенбарды приятно осеняли его с обеих
сторон, в виде двух котлет, и весьма красиво сгущались возле
светловыбритого блиставшего подбородка. Даже волосы, впрочем чуть-чуть лишь
с проседью, расчесанные и завитые у парикмахера, не представляли этим
обстоятельством ничего смешного или какого-нибудь глупого вида, что
обыкновенно всегда бывает при завитых волосах, ибо придает лицу неизбежное
сходство с немцем, идущим под венец. Если же и было что-нибудь в этой
довольно красивой и солидной физиономии действительно неприятное и
отталкивающее, то происходило уж от других причин. Рассмотрев без церемонии
господина Лужина, Раскольников ядовито улыбнулся, снова опустился на
подушку и стал по-прежнему глядеть в потолок.
Но господин Лужин скрепился и, кажется, решился не примечать до
времени всех этих странностей.
- Жалею весьма и весьма, что нахожу вас в таком положении, - начал он
снова, с усилием прерывая молчание. - Если б знал о вашем нездоровье, зашел
бы раньше. Но, знаете, хлопоты!.. Имею к тому же весьма важное дело по моей
адвокатской части в сенате. Не упоминаю уже о тех заботах, которые и вы
угадает