быкновенно много раскрыл свой рот и необыкновенно
долго держал его в таком положении. Потом медленно потащился в свой
жилетный карман, вынул огромнейшие выпуклые глухие золотые часы, раскрыл,
посмотрел и так же медленно и лениво потащился опять их укладывать.
Сам Раскольников все время лежал молча, навзничь, и упорно, хотя и без
всякой мысли, глядел на вошедшего. Лицо его, отвернувшееся теперь от
любопытного цветка на обоях, было чрезвычайно бледно и выражало
необыкновенное страдание, как будто он только что перенес мучительную
операцию или выпустили его сейчас из-под пытки. Но вошедший господин
мало-помалу стал возбуждать в нем все больше и больше внимания, потом
недоумения, потом недоверчивости и даже как будто боязни. Когда же Зосимов,
указав на него, проговорил: "вот Раскольников", он вдруг, быстро
приподнявшись, точно привскочив, сел на постели и почти вызывающим, но
прерывистым и слабым голосом произнес:
- Да! Я Раскольников! Что вам надо?
Гость внимательно посмотрел и внушительно произнес:
- Петр Петрович Лужин. Я в полной надежде, что имя мое не совсем уже
вам безызвестно.
Но Раскольников, ожидавший чего-то совсем другого, тупо и задумчиво
посмотрел на него и ничего не ответил, как будто имя Петра Петровича слышал
он решительно в первый раз.
- Как? Неужели вы до сих пор не изволили еще получить никаких
известий? - спросил Петр Петрович, несколько коробясь.
В ответ на это Раскольников медленно опустился на подушку, закинул
руки за голову и стал смотреть в потолок. Тоска проглянула в лице Лужина.
Зосимов и Разумихин еще с бо'льшим любопытством принялись его оглядывать, и
он видимо наконец сконфузился.
- Я предполагал и рассчитывал, - замямлил он, - что письмо, пущенное
уже с лишком десять дней, даже чуть ли не две недели...
- Послушайте, что ж вам все стоять у дверей-то? - перебил вдруг
Разумихин, - коли имеете что объяснить, так садитесь, а обоим вам, с
Настасьей, там тесно. Настасьюшка, посторонись, дай пройти! Проходите, вот
вам стул, сюда! Пролезайте же!
Он отодвинул свой стул от стола, высвободил немного пространства между
столом и своими коленями и ждал несколько в напряженном положении, чтобы
гость "пролез" в эту щелочку. Минута была так выбрана, что никак нельзя
было отказаться, и гость полез через узкое пространство, торопясь и
спотыкаясь. Достигнув стула, он сел и мнительно поглядел на Разумихина.
- Вы, впрочем, не конфузьтесь, - брякнул тот, - Родя пятый день уже
болен и три дня бредил, а теперь очнулся и даже ел с аппетитом. Это вот его
доктор сидит, только что его осмотрел, а я товарищ Родькин, тоже бывший
студент, и теперь вот с ним нянчусь; так вы нас не считайте и не
стесняйтесь, а продолжайте, что вам там надо.
- Благодарю вас. Не обеспокою ли я, однако, больного своим
присутствием и разговором? - обратился Петр Петрович к Зосимову.
- Н-нет, - промямлил Зосимов, - даже развлечь можете, - и опять
зевнул.
- О, он давно уже в памяти, с утра! - продолжал Разумихин,
фамильярность которого имела вид такого неподдельного простодушия, что Петр
Петрович подумал и стал ободряться, может быть, отчасти и потому, что этот
оборванец и нахал успел-таки отрекомендоваться студентом.
- Ваша мамаша... - начал Лужин.
- Гм! - громко сделал Разумихин. Лужин посмотрел на него
вопросительно.
- Ничего, я так; ступайте...
Лужин пожал плечами.
- ... Ваша
долго держал его в таком положении. Потом медленно потащился в свой
жилетный карман, вынул огромнейшие выпуклые глухие золотые часы, раскрыл,
посмотрел и так же медленно и лениво потащился опять их укладывать.
Сам Раскольников все время лежал молча, навзничь, и упорно, хотя и без
всякой мысли, глядел на вошедшего. Лицо его, отвернувшееся теперь от
любопытного цветка на обоях, было чрезвычайно бледно и выражало
необыкновенное страдание, как будто он только что перенес мучительную
операцию или выпустили его сейчас из-под пытки. Но вошедший господин
мало-помалу стал возбуждать в нем все больше и больше внимания, потом
недоумения, потом недоверчивости и даже как будто боязни. Когда же Зосимов,
указав на него, проговорил: "вот Раскольников", он вдруг, быстро
приподнявшись, точно привскочив, сел на постели и почти вызывающим, но
прерывистым и слабым голосом произнес:
- Да! Я Раскольников! Что вам надо?
Гость внимательно посмотрел и внушительно произнес:
- Петр Петрович Лужин. Я в полной надежде, что имя мое не совсем уже
вам безызвестно.
Но Раскольников, ожидавший чего-то совсем другого, тупо и задумчиво
посмотрел на него и ничего не ответил, как будто имя Петра Петровича слышал
он решительно в первый раз.
- Как? Неужели вы до сих пор не изволили еще получить никаких
известий? - спросил Петр Петрович, несколько коробясь.
В ответ на это Раскольников медленно опустился на подушку, закинул
руки за голову и стал смотреть в потолок. Тоска проглянула в лице Лужина.
Зосимов и Разумихин еще с бо'льшим любопытством принялись его оглядывать, и
он видимо наконец сконфузился.
- Я предполагал и рассчитывал, - замямлил он, - что письмо, пущенное
уже с лишком десять дней, даже чуть ли не две недели...
- Послушайте, что ж вам все стоять у дверей-то? - перебил вдруг
Разумихин, - коли имеете что объяснить, так садитесь, а обоим вам, с
Настасьей, там тесно. Настасьюшка, посторонись, дай пройти! Проходите, вот
вам стул, сюда! Пролезайте же!
Он отодвинул свой стул от стола, высвободил немного пространства между
столом и своими коленями и ждал несколько в напряженном положении, чтобы
гость "пролез" в эту щелочку. Минута была так выбрана, что никак нельзя
было отказаться, и гость полез через узкое пространство, торопясь и
спотыкаясь. Достигнув стула, он сел и мнительно поглядел на Разумихина.
- Вы, впрочем, не конфузьтесь, - брякнул тот, - Родя пятый день уже
болен и три дня бредил, а теперь очнулся и даже ел с аппетитом. Это вот его
доктор сидит, только что его осмотрел, а я товарищ Родькин, тоже бывший
студент, и теперь вот с ним нянчусь; так вы нас не считайте и не
стесняйтесь, а продолжайте, что вам там надо.
- Благодарю вас. Не обеспокою ли я, однако, больного своим
присутствием и разговором? - обратился Петр Петрович к Зосимову.
- Н-нет, - промямлил Зосимов, - даже развлечь можете, - и опять
зевнул.
- О, он давно уже в памяти, с утра! - продолжал Разумихин,
фамильярность которого имела вид такого неподдельного простодушия, что Петр
Петрович подумал и стал ободряться, может быть, отчасти и потому, что этот
оборванец и нахал успел-таки отрекомендоваться студентом.
- Ваша мамаша... - начал Лужин.
- Гм! - громко сделал Разумихин. Лужин посмотрел на него
вопросительно.
- Ничего, я так; ступайте...
Лужин пожал плечами.
- ... Ваша