ь,
Зосимов, этот вопрос был предложен, и буквально в таких выражениях, я
положительно знаю, мне верно передали! Каково? Каково?
- Ну, нет, однако ж, улики-то существуют.
- Да я не про улики теперь, я про вопрос, про то, как они сущность-то
свою понимают! Ну, да черт!.. Ну, так жали его, жали, нажимали, нажимали,
ну и повинился: "Не на панели, дескать, нашел, а в фатере нашел, в которой
мы с Митреем мазали". - "Каким таким манером?" - "А таким самым манером,
что мазали мы этта с Митреем весь день, до восьми часов, и уходить
собирались, а Митрей взял кисть да мне по роже краской и мазнул, мазнул
этта он меня в рожу краской, да и побег, а я за ним. И бегу этта я за ним,
а сам кричу благим матом; а как с лестницы в подворотню выходить, набежал я
с размаху на дворника и на господ, а сколько было с ним господ, не упомню,
а дворник за то меня обругал, а другой дворник тоже обругал, и дворникова
баба вышла, тоже нас обругала, и господин один в подворотню входил, с
дамою, и тоже нас обругал, потому мы с Митькой поперек места легли: я
Митьку за волосы схватил, и повалил, и стал тузить, а Митька тоже, из-под
меня, за волосы меня ухватил и стал тузить, а делали мы то не по злобе, а
по всей то есь любови, играючи. А потом Митька ослободился да на улицу и
побег, а я за ним, да не догнал и воротился в фатеру один, - потому
прибираться надоть бы было. Стал я собирать и жду Митрея, авось подойдет.
Да у дверей в сени, за стенкой, в углу, на коробку и наступил. Смотрю,
лежит, в гумаге завернута. Я гумагу-то снял, вижу крючочки такие махочкие,
крючочки-то мы этта поснимали - ан в коробке-то серьги..."
- За дверьми? За дверями лежала? За дверями? - вскричал вдруг
Раскольников, мутным, испуганным взглядом смотря на Разумихина, и медленно
приподнялся, опираясь рукой, на диване.
- Да... а что? Что с тобой? Чего ты так? - Разумихин тоже приподнялся
с места.
- Ничего!.. - едва слышно отвечал Раскольников, опускаясь опять на
подушку и опять отворачиваясь к стене. Все помолчали немного.
- Задремал, должно быть, спросонья, - проговорил наконец Разумихин,
вопросительно смотря на Зосимова; тот сделал легкий отрицательный знак
головой.
- Ну, продолжай же, - сказал Зосимов, - что дальше?
- Да что дольше? Только что он увидал серьги, как тотчас же, забыв и
квартиру, и Митьку, схватил шапку и побежал к Душкину и, как известно,
получил от него рубль, а ему соврал, что нашел на панели, и тотчас же
загулял. А про убийство подтверждает прежнее: "Знать не знаю, ведать не
ведаю, только на третий день услыхал". - "А зачем же ты до сих пор не
являлся?" - "Со страху". - "А повеситься зачем хотел?" - "От думы". - "От
какой думы?" - "А што засудят". Ну, вот и вся история. Теперь, как думаешь,
что они отсюда извлекли?
- Да чего думать-то, след есть, хоть какой да есть. Факт. Не на волю ж
выпустить твоего красильщика?
- Да ведь они ж его прямо в убийцы теперь записали! У них уж и
сомнений нет никаких...
- Да врешь; горячишься. Ну, а серьги? Согласись сам, что коли в тот
самый день и час к Николаю из старухина сундука попадают серьги в руки, -
согласись сам, что они как-нибудь да должны же были попасть? Это немало при
таком следствии.
- Как попали! Как попали? - вскричал Разумихин, - и неужели ты,
доктор, ты, который, прежде всего, человека изучать обязан и имеешь случай,
скорей всякого другого, натуру человеческую изучить, - неужели ты не
видишь, п
Зосимов, этот вопрос был предложен, и буквально в таких выражениях, я
положительно знаю, мне верно передали! Каково? Каково?
- Ну, нет, однако ж, улики-то существуют.
- Да я не про улики теперь, я про вопрос, про то, как они сущность-то
свою понимают! Ну, да черт!.. Ну, так жали его, жали, нажимали, нажимали,
ну и повинился: "Не на панели, дескать, нашел, а в фатере нашел, в которой
мы с Митреем мазали". - "Каким таким манером?" - "А таким самым манером,
что мазали мы этта с Митреем весь день, до восьми часов, и уходить
собирались, а Митрей взял кисть да мне по роже краской и мазнул, мазнул
этта он меня в рожу краской, да и побег, а я за ним. И бегу этта я за ним,
а сам кричу благим матом; а как с лестницы в подворотню выходить, набежал я
с размаху на дворника и на господ, а сколько было с ним господ, не упомню,
а дворник за то меня обругал, а другой дворник тоже обругал, и дворникова
баба вышла, тоже нас обругала, и господин один в подворотню входил, с
дамою, и тоже нас обругал, потому мы с Митькой поперек места легли: я
Митьку за волосы схватил, и повалил, и стал тузить, а Митька тоже, из-под
меня, за волосы меня ухватил и стал тузить, а делали мы то не по злобе, а
по всей то есь любови, играючи. А потом Митька ослободился да на улицу и
побег, а я за ним, да не догнал и воротился в фатеру один, - потому
прибираться надоть бы было. Стал я собирать и жду Митрея, авось подойдет.
Да у дверей в сени, за стенкой, в углу, на коробку и наступил. Смотрю,
лежит, в гумаге завернута. Я гумагу-то снял, вижу крючочки такие махочкие,
крючочки-то мы этта поснимали - ан в коробке-то серьги..."
- За дверьми? За дверями лежала? За дверями? - вскричал вдруг
Раскольников, мутным, испуганным взглядом смотря на Разумихина, и медленно
приподнялся, опираясь рукой, на диване.
- Да... а что? Что с тобой? Чего ты так? - Разумихин тоже приподнялся
с места.
- Ничего!.. - едва слышно отвечал Раскольников, опускаясь опять на
подушку и опять отворачиваясь к стене. Все помолчали немного.
- Задремал, должно быть, спросонья, - проговорил наконец Разумихин,
вопросительно смотря на Зосимова; тот сделал легкий отрицательный знак
головой.
- Ну, продолжай же, - сказал Зосимов, - что дальше?
- Да что дольше? Только что он увидал серьги, как тотчас же, забыв и
квартиру, и Митьку, схватил шапку и побежал к Душкину и, как известно,
получил от него рубль, а ему соврал, что нашел на панели, и тотчас же
загулял. А про убийство подтверждает прежнее: "Знать не знаю, ведать не
ведаю, только на третий день услыхал". - "А зачем же ты до сих пор не
являлся?" - "Со страху". - "А повеситься зачем хотел?" - "От думы". - "От
какой думы?" - "А што засудят". Ну, вот и вся история. Теперь, как думаешь,
что они отсюда извлекли?
- Да чего думать-то, след есть, хоть какой да есть. Факт. Не на волю ж
выпустить твоего красильщика?
- Да ведь они ж его прямо в убийцы теперь записали! У них уж и
сомнений нет никаких...
- Да врешь; горячишься. Ну, а серьги? Согласись сам, что коли в тот
самый день и час к Николаю из старухина сундука попадают серьги в руки, -
согласись сам, что они как-нибудь да должны же были попасть? Это немало при
таком следствии.
- Как попали! Как попали? - вскричал Разумихин, - и неужели ты,
доктор, ты, который, прежде всего, человека изучать обязан и имеешь случай,
скорей всякого другого, натуру человеческую изучить, - неужели ты не
видишь, п