- Он тоже какой-то твой родственник?
- Самый дальний какой-то; да ты что хмуришься? Что вы поругались-то
раз, так ты, пожалуй, и не придешь?
- А наплевать мне на него...
- И всего лучше. Ну, а там - студенты, учитель, чиновник один,
музыкант один, офицер, Заметов...
- Скажи мне, пожалуйста, что может быть общего у тебя или вот у него,
- Зосимов кивнул на Раскольникова, - с каким-нибудь там Заметовым?
- Ох уж эти брюзгливые! Принципы!.. и весь-то ты на принципах, как на
пружинах; повернуться по своей воле не смеет; а по-моему, хорош человек -
вот и принцип, и знать я ничего не хочу. Заметов человек чудеснейший.
- И руки греет.
- Ну, и руки греет, и наплевать! Так что ж что греет! - крикнул вдруг
Разумихин, как-то неестественно раздражаясь, - я разве хвалил тебе то, что
он руки греет? Я говорил, что он в своем роде только хорош! А прямо-то, во
всех-то родах смотреть - так много ль людей хороших останется? Да я уверен,
что за меня тогда, совсем с требухой, всего-то одну печеную луковицу дадут,
да и то если с тобой в придачу!..
- Это мало; я за тебя две дам...
- А я за тебя только одну! Остри еще! Заметов еще мальчишка, я еще
волосенки ему надеру, потому что его надо привлекать, а не отталкивать. Тем
что оттолкнешь человека - не исправишь, тем паче мальчишку. С мальчишкой
вдвое осторожнее надо. Эх вы, тупицы прогрессивные, ничего-то не понимаете!
Человека не уважаете, себя обижаете... А коли хочешь знать, так у нас
пожалуй, и дело одно общее завязалось.
- Желательно знать.
- Да все по делу о маляре, то есть о красильщике... Уж мы его вытащим!
А впрочем, теперь и беды никакой. Дело совсем, совсем теперь очевидное! Мы
только пару поддадим.
- Какой там еще красильщик?
- Как, разве я не рассказывал? Аль нет? Да, бишь, я тебе только начало
рассказывал... вот, про убийство старухи-то закладчицы, чиновницы... ну,
тут и красильщик теперь замешался...
- Да про убийство это я и прежде твоего слышал, и этим делом даже
интересуюсь... отчасти... по одному случаю... и в газетах читал! А вот...
- Лизавету-то тоже убили! - брякнула вдруг Настасья, обращаясь к
Раскольникову. Она все время оставалась в комнате, прижавшись подле двери,
и слушала.
- Лизавету? - пробормотал Раскольников едва слышным голосом.
- А Лизавету, торговку-то, аль не знаешь? Она сюда вниз ходила. Еще
тебе рубаху чинила.
Раскольников оборотился к стене, где на грязных желтых обоях с белыми
цветочками выбрал один неуклюжий белый цветок, с какими-то коричневыми
черточками, и стал рассматривать: сколько в нем листиков, какие на листиках
зазубринки и сколько черточек? Он чувствовал, что у него онемели руки и
ноги, точно отнялись, но и не попробовал шевельнуться и упорно глядел на
цветок.
- Ну так что ж красильщик? - с каким-то особенным неудовольствием
перебил Зосимов болтовню Настасьи. Та вздохнула и замолчала.
- А тоже в убийцы записали! - с жаром продолжал Разумихин.
- Улики, что ль, какие?
- Кой черт улики! А впрочем, именно по улике, да улика-то эта не
улика, вот что требуется доказать! Это точь-в-точь как сначала они забрали
и заподозрили этих, как бишь их... Коха да Пестрякова. Тьфу! Как это все
глупо делается, даже вчуже гадко становится! Пестряков-то, может, сегодня
ко мне зайдет... Кстати, Родя, ты эту штуку уж знаешь, еще до болезни
случилось, ровно накануне того, ка