холодное!"
Он схватил бутылку, в которой еще оставалось пива на целый стакан, и с
наслаждением выпил залпом, как будто потушая огонь в груди. Но не прошло и
минуты, как пиво стукнуло ему в голову, а по спине пошел легкий и даже
приятный озноб. Он лег и натянул на себя одеяло. Мысли его, и без того
больные и бессвязные, стали мешаться все больше и больше, и вскоре сон,
легкий и приятный, охватил его. С наслаждением отыскал он головой место на
подушке, плотнее закутался мягким ватным одеялом, которое было теперь на
нем вместо разорванной прежней шинели, тихо вздохнул и заснул глубоким,
крепким, целебным сном.
Проснулся он, услыхав, что кто-то вошел к нему, открыл глаза и увидал
Разумихина, отворившего дверь настежь и стоявшего на пороге, недоумевая:
входить или нет? Раскольников быстро привстал на диване и смотрел на него,
как будто силясь что-то припомнить.
- А, не спишь, ну вот и я! Настасья, тащи сюда узел! - крикнул
Разумихин вниз. - Сейчас отчет получишь...
- Который час? - спросил Раскольников, тревожно озираясь.
- Да лихо, брат, поспал: вечер на дворе, часов шесть будет. Часов
шесть с лишком спал...
- Господи! Что ж это я!..
- А чего такого? На здоровье! Куда спешишь? На свидание, что ли? Все
время теперь наше. Я уж часа три тебя жду; раза два заходил, ты спал. К
Зосимову два раза наведывался: нет дома, да и только! Да ничего, придет!..
По своим делишкам тоже отлучался. Я ведь сегодня переехал, совсем переехал,
с дядей. У меня ведь теперь дядя... Ну да, к черту, за дело!.. Давай сюда
узел, Настенька. Вот мы сейчас... А как, брат, себя чувствуешь?
- Я здоров; я не болен... Разумихин, ты здесь давно?
- Говорю, три часа дожидаюсь.
- Нет, а прежде?
- Что прежде?
- С какого времени сюда ходишь?
- Да ведь я же тебе давеча пересказывал; аль не помнишь?
Раскольников задумался. Как во сне ему мерещилось давешнее. Один он не
мог припомнить и вопросительно смотрел на Разумихина.
- Гм! - сказал тот, - забыл! Мне еще давеча мерещилось, что ты все еще
не в своем... Теперь со сна-то поправился... Право, совсем лучше смотришь.
Молодец! Ну да к делу! Вот сейчас припомнишь. Смотри-ка сюда, милый
человек.
Он стал развязывать узел, которым, видимо, чрезвычайно интересовался.
- Это, брат, веришь ли, у меня особенно на сердце лежало. Потому, надо
же из тебя человека сделать. Приступим: сверху начнем. Видишь ли ты эту
каскетку? - начал он, вынимая из узла довольно хорошенькую, но в то же
время очень обыкновенную и дешевую фуражку. - Позволь-ка примерить?
- Потом, после, - проговорил Раскольников, отмахиваясь брюзгливо.
- Нет уж, брат Родя, не противься, потом поздно будет; да и я всю ночь
не засну, потому без мерки, наугад покупал. Как раз! - воскликнул он
торжественно, примерив, - как раз по мерке! Головной убор, это, брат, самая
первейшая вещь в костюме, своего рода рекомендация. Толстяков, мой
приятель, каждый раз принужден снимать свою покрышку, входя куда-нибудь в
общее место, где все другие в шляпах и фуражках стоят. Все думают, что он
от рабских чувств, а он просто оттого, что своего гнезда птичьего стыдится:
стыдливый такой человек! Ну-с, Настенька, вот вам два головные убора: сей
пальмерстон (он достал из угла исковерканную круглую шляпу Раскольникова,
которую неизвестно почему, назвал пальмерстоном) или сия ювелирская вещица?
Оцени-ка, Родя, как думаешь, что за
Он схватил бутылку, в которой еще оставалось пива на целый стакан, и с
наслаждением выпил залпом, как будто потушая огонь в груди. Но не прошло и
минуты, как пиво стукнуло ему в голову, а по спине пошел легкий и даже
приятный озноб. Он лег и натянул на себя одеяло. Мысли его, и без того
больные и бессвязные, стали мешаться все больше и больше, и вскоре сон,
легкий и приятный, охватил его. С наслаждением отыскал он головой место на
подушке, плотнее закутался мягким ватным одеялом, которое было теперь на
нем вместо разорванной прежней шинели, тихо вздохнул и заснул глубоким,
крепким, целебным сном.
Проснулся он, услыхав, что кто-то вошел к нему, открыл глаза и увидал
Разумихина, отворившего дверь настежь и стоявшего на пороге, недоумевая:
входить или нет? Раскольников быстро привстал на диване и смотрел на него,
как будто силясь что-то припомнить.
- А, не спишь, ну вот и я! Настасья, тащи сюда узел! - крикнул
Разумихин вниз. - Сейчас отчет получишь...
- Который час? - спросил Раскольников, тревожно озираясь.
- Да лихо, брат, поспал: вечер на дворе, часов шесть будет. Часов
шесть с лишком спал...
- Господи! Что ж это я!..
- А чего такого? На здоровье! Куда спешишь? На свидание, что ли? Все
время теперь наше. Я уж часа три тебя жду; раза два заходил, ты спал. К
Зосимову два раза наведывался: нет дома, да и только! Да ничего, придет!..
По своим делишкам тоже отлучался. Я ведь сегодня переехал, совсем переехал,
с дядей. У меня ведь теперь дядя... Ну да, к черту, за дело!.. Давай сюда
узел, Настенька. Вот мы сейчас... А как, брат, себя чувствуешь?
- Я здоров; я не болен... Разумихин, ты здесь давно?
- Говорю, три часа дожидаюсь.
- Нет, а прежде?
- Что прежде?
- С какого времени сюда ходишь?
- Да ведь я же тебе давеча пересказывал; аль не помнишь?
Раскольников задумался. Как во сне ему мерещилось давешнее. Один он не
мог припомнить и вопросительно смотрел на Разумихина.
- Гм! - сказал тот, - забыл! Мне еще давеча мерещилось, что ты все еще
не в своем... Теперь со сна-то поправился... Право, совсем лучше смотришь.
Молодец! Ну да к делу! Вот сейчас припомнишь. Смотри-ка сюда, милый
человек.
Он стал развязывать узел, которым, видимо, чрезвычайно интересовался.
- Это, брат, веришь ли, у меня особенно на сердце лежало. Потому, надо
же из тебя человека сделать. Приступим: сверху начнем. Видишь ли ты эту
каскетку? - начал он, вынимая из узла довольно хорошенькую, но в то же
время очень обыкновенную и дешевую фуражку. - Позволь-ка примерить?
- Потом, после, - проговорил Раскольников, отмахиваясь брюзгливо.
- Нет уж, брат Родя, не противься, потом поздно будет; да и я всю ночь
не засну, потому без мерки, наугад покупал. Как раз! - воскликнул он
торжественно, примерив, - как раз по мерке! Головной убор, это, брат, самая
первейшая вещь в костюме, своего рода рекомендация. Толстяков, мой
приятель, каждый раз принужден снимать свою покрышку, входя куда-нибудь в
общее место, где все другие в шляпах и фуражках стоят. Все думают, что он
от рабских чувств, а он просто оттого, что своего гнезда птичьего стыдится:
стыдливый такой человек! Ну-с, Настенька, вот вам два головные убора: сей
пальмерстон (он достал из угла исковерканную круглую шляпу Раскольникова,
которую неизвестно почему, назвал пальмерстоном) или сия ювелирская вещица?
Оцени-ка, Родя, как думаешь, что за