ье и минуты две не говорил ни слова.
"Долго же не отвяжутся!" - думал он. - Из каких денег это все куплено?
- спросил он наконец, глядя в стену.
- Денег? Вот тебе на! Да из твоих же собственных. Давеча артельщик
был, от Вахрушина, мамаша прислала; аль и это забыл?
- Теперь помню... - проговорил Раскольников, после долгой и угрюмой
задумчивости. Разумихин, нахмурясь, с беспокойством на него посматривал.
Дверь отворилась, и вошел высокий и плотный человек, как будто тоже
уже несколько знакомый с виду Раскольникову.
- Зосимов! Наконец-то! - крикнул Разумихин, обрадовавшись.
IV
Зосимов был высокий и жирный человек, с одутловатым и
бесцветно-бледным, гладковыбритым лицом, с белобрысыми прямыми волосами, в
очках и с большим золотым перстнем на припухшем от жиру пальце. Было ему
лет двадцать семь. Одет он был в широком щегольском легком пальто, в
светлых летних брюках, и вообще все было на нем широко, щегольское и с
иголочки; белье безукоризненное, цепь к часам массивная. Манера его была
медленная, как будто вялая и в то же время изученно-развязная; претензия,
впрочем усиленно скрываемая, проглядывала поминутно. Все, его знавшие,
находили его человеком тяжелым, но говорили, что свое дело знает.
- Я, брат, два раза к тебе заходил... Видишь, очнулся! - крикнул
Разумихин.
- Вижу, вижу; ну так как же мы теперь себя чувствуем, а? - обратился
Зосимов к Раскольникову, пристально в него вглядываясь и усаживаясь к нему
на диван, в ногах, где тотчас же и развалился по возможности.
- Да все хандрит, - продолжал Разумихин, - белье мы ему сейчас
переменили, так чуть не заплакал.
- Понятное дело; белье можно бы и после, коль сам не желает... Пульс
славный. Голова-то все еще немного болит, а?
- Я здоров, я совершенно здоров! - настойчиво и раздражительно
проговорил Раскольников, приподнявшись вдруг на диване и сверкнув глазами,
но тотчас же повалился опять на подушку и оборотился к стене. Зосимов
пристально наблюдал его.
- Очень хорошо... все как следует, - вяло произнес он. - Ел
что-нибудь?
Ему рассказали и спросили, что можно давать.
- Да все можно давать... Супу, чаю... Грибов да огурцов, разумеется,
не давать, ну и говядины тоже не надо, и... ну, да чего тут болтать-то!.. -
Он переглянулся с Разумихиным. - Микстуру прочь и все прочь; а завтра я
посмотрю... Оно бы и сегодня... ну, да...
- Завтра вечером я его гулять веду! - решил Разумихин, - в Юсупов сад,
а потом в "Пале де Кристаль" зайдем.
- Завтра-то я бы его и шевелить не стал, а впрочем... немножко... ну,
да там увидим.
- Эх досада, сегодня я как раз новоселье справляю, два шага; вот бы и
он. Хоть бы на диване полежал между нами! Ты-то будешь? - обратился вдруг
Разумихин к Зосимову, - не забудь смотри, обещал.
- Пожалуй, попозже разве. Что ты там устроил?
- Да ничего, чай, водка, селедка. Пирог подадут: свои соберутся.
- Кто именно?
- Да всё здешние и всё почти новые, право, - кроме разве старого дяди,
да и тот новый: вчера только в Петербург приехал, по каким-то там делишкам;
в пять лет по разу и видимся.
- Кто такой?
- Да прозябал всю жизнь уездным почтмейстером... пенсионишко получает,
шестьдесят пять лет, не стоит и говорить... Я его, впрочем, люблю. Порфирий
Петрович придет: здешний пристав следственных дел... правовед. Да, ведь ты
знаешь...
"Долго же не отвяжутся!" - думал он. - Из каких денег это все куплено?
- спросил он наконец, глядя в стену.
- Денег? Вот тебе на! Да из твоих же собственных. Давеча артельщик
был, от Вахрушина, мамаша прислала; аль и это забыл?
- Теперь помню... - проговорил Раскольников, после долгой и угрюмой
задумчивости. Разумихин, нахмурясь, с беспокойством на него посматривал.
Дверь отворилась, и вошел высокий и плотный человек, как будто тоже
уже несколько знакомый с виду Раскольникову.
- Зосимов! Наконец-то! - крикнул Разумихин, обрадовавшись.
IV
Зосимов был высокий и жирный человек, с одутловатым и
бесцветно-бледным, гладковыбритым лицом, с белобрысыми прямыми волосами, в
очках и с большим золотым перстнем на припухшем от жиру пальце. Было ему
лет двадцать семь. Одет он был в широком щегольском легком пальто, в
светлых летних брюках, и вообще все было на нем широко, щегольское и с
иголочки; белье безукоризненное, цепь к часам массивная. Манера его была
медленная, как будто вялая и в то же время изученно-развязная; претензия,
впрочем усиленно скрываемая, проглядывала поминутно. Все, его знавшие,
находили его человеком тяжелым, но говорили, что свое дело знает.
- Я, брат, два раза к тебе заходил... Видишь, очнулся! - крикнул
Разумихин.
- Вижу, вижу; ну так как же мы теперь себя чувствуем, а? - обратился
Зосимов к Раскольникову, пристально в него вглядываясь и усаживаясь к нему
на диван, в ногах, где тотчас же и развалился по возможности.
- Да все хандрит, - продолжал Разумихин, - белье мы ему сейчас
переменили, так чуть не заплакал.
- Понятное дело; белье можно бы и после, коль сам не желает... Пульс
славный. Голова-то все еще немного болит, а?
- Я здоров, я совершенно здоров! - настойчиво и раздражительно
проговорил Раскольников, приподнявшись вдруг на диване и сверкнув глазами,
но тотчас же повалился опять на подушку и оборотился к стене. Зосимов
пристально наблюдал его.
- Очень хорошо... все как следует, - вяло произнес он. - Ел
что-нибудь?
Ему рассказали и спросили, что можно давать.
- Да все можно давать... Супу, чаю... Грибов да огурцов, разумеется,
не давать, ну и говядины тоже не надо, и... ну, да чего тут болтать-то!.. -
Он переглянулся с Разумихиным. - Микстуру прочь и все прочь; а завтра я
посмотрю... Оно бы и сегодня... ну, да...
- Завтра вечером я его гулять веду! - решил Разумихин, - в Юсупов сад,
а потом в "Пале де Кристаль" зайдем.
- Завтра-то я бы его и шевелить не стал, а впрочем... немножко... ну,
да там увидим.
- Эх досада, сегодня я как раз новоселье справляю, два шага; вот бы и
он. Хоть бы на диване полежал между нами! Ты-то будешь? - обратился вдруг
Разумихин к Зосимову, - не забудь смотри, обещал.
- Пожалуй, попозже разве. Что ты там устроил?
- Да ничего, чай, водка, селедка. Пирог подадут: свои соберутся.
- Кто именно?
- Да всё здешние и всё почти новые, право, - кроме разве старого дяди,
да и тот новый: вчера только в Петербург приехал, по каким-то там делишкам;
в пять лет по разу и видимся.
- Кто такой?
- Да прозябал всю жизнь уездным почтмейстером... пенсионишко получает,
шестьдесят пять лет, не стоит и говорить... Я его, впрочем, люблю. Порфирий
Петрович придет: здешний пристав следственных дел... правовед. Да, ведь ты
знаешь...