ивал, она и вздумала тебя с квартиры
согнать. И давно она это намерение питала, да векселя стало жалко. К тому
же ты сам уверял, что мамаша заплатит...
- Это я по подлости моей говорил... Мать у меня сама чуть милостыни не
просит... а я лгал, чтоб меня на квартире держали и... кормили, -
проговорил громко и отчетливо Раскольников.
- Да, это ты благоразумно. Только вся штука в том, что тут и
подвернись господин Чебаров, надворный советник и деловой человек. Пашенька
без него ничего бы не выдумала, уж очень стыдлива; ну а деловой человек не
стыдлив и первым делом, разумеется, предложил вопрос: есть ли надежда
осуществить векселек? Ответ: есть, потому такая мамаша есть, что из
стадвадцатипятирублевой своей пенсии, хоть сама есть не будет, а уж
Роденьку выручит, да сестрица такая есть, что за братца в кабалу пойдет. На
этом-то он и основался... Что шевелишься-то? Я, брат, теперь всю твою
подноготную разузнал, недаром ты с Пашенькой откровенничал, когда еще на
родственной ноге состоял, а теперь любя говорю... То-то вот и есть: честный
и чувствительный человек откровенничает, а деловой человек слушает да ест,
а потом и съест. Вот и уступила она сей векселек якобы уплатою сему
Чебарову, а тот формально и потребовал, не сконфузился. Хотел было я ему,
как узнал это все, так, для очистки совести, тоже струю пустить, да на ту
пору у нас с Пашенькой гармония вышла, я и повелел это дело все прекратить,
в самом то есть источнике, поручившись, что ты заплатишь. Я, брат, за тебя
поручился, слышишь? Позвали Чебарова, десять целковых ему в зубы, а бумагу
назад, и вот честь имею ее вам представить, - на слово вам теперь верят, -
вот, возьмите, и надорвана мною как следует.
Разумихин выложил на стол заемное письмо; Раскольников взглянул на
него и, не сказав ни слова, отворотился к стене. Даже Разумихина
покоробило.
- Вижу, брат, - проговорил он через минуту, - что опять из себя дурака
свалял. Думал было тебя развлечь и болтовней потешить, а, кажется, только
желчь нагнал.
- Это тебя я не узнавал в бреду? - спросил Раскольников, тоже помолчав
с минуту и не оборачивая головы.
- Меня, и даже в исступление входили по сему случаю, особенно когда я
раз Заметова приводил.
- Заметова?.. Письмоводителя?.. Зачем? - Раскольников быстро
оборотился и уперся глазами в Разумихина.
- Да чего ты так... Что встревожился? Познакомиться с тобой пожелал;
сам пожелал, потому что много мы с ним о тебе переговорили... Иначе, от
кого ж бы я про тебя-то столько узнал? Славный, брат, он малый,
чудеснейший... в своем роде, разумеется. Теперь приятели; чуть не ежедневно
видимся. Ведь я в эту часть переехал. Ты не знаешь еще? Только что
переехал. У Лавизы с ним два раза побывали. Лавизу-то помнишь, Лавизу
Ивановну?
- Бредил я что-нибудь?
- Еще бы! Себе не принадлежали-с.
- О чем я бредил?
- Эвося! О чем бредил? Известно о чем бредят... Ну, брат, теперь,
чтобы времени не терять, за дело.
Он встал со стула и схватился за фуражку.
- О чем бредил?
- Эк ведь наладит! Уж не за секрет ли какой боишься? Не беспокойся: о
графине ничего не было сказано. А вот о бульдоге каком-то, да о сережках,
да о цепочках каких-то, да о Крестовском острове, да о дворнике каком-то,
да о Никодиме Фомиче, да об Илье Петровиче, надзирателя помощнике, много
было говорено. Да кроме того, собственным вашим носком очень даже
интересоваться изволили, очень! Жал
согнать. И давно она это намерение питала, да векселя стало жалко. К тому
же ты сам уверял, что мамаша заплатит...
- Это я по подлости моей говорил... Мать у меня сама чуть милостыни не
просит... а я лгал, чтоб меня на квартире держали и... кормили, -
проговорил громко и отчетливо Раскольников.
- Да, это ты благоразумно. Только вся штука в том, что тут и
подвернись господин Чебаров, надворный советник и деловой человек. Пашенька
без него ничего бы не выдумала, уж очень стыдлива; ну а деловой человек не
стыдлив и первым делом, разумеется, предложил вопрос: есть ли надежда
осуществить векселек? Ответ: есть, потому такая мамаша есть, что из
стадвадцатипятирублевой своей пенсии, хоть сама есть не будет, а уж
Роденьку выручит, да сестрица такая есть, что за братца в кабалу пойдет. На
этом-то он и основался... Что шевелишься-то? Я, брат, теперь всю твою
подноготную разузнал, недаром ты с Пашенькой откровенничал, когда еще на
родственной ноге состоял, а теперь любя говорю... То-то вот и есть: честный
и чувствительный человек откровенничает, а деловой человек слушает да ест,
а потом и съест. Вот и уступила она сей векселек якобы уплатою сему
Чебарову, а тот формально и потребовал, не сконфузился. Хотел было я ему,
как узнал это все, так, для очистки совести, тоже струю пустить, да на ту
пору у нас с Пашенькой гармония вышла, я и повелел это дело все прекратить,
в самом то есть источнике, поручившись, что ты заплатишь. Я, брат, за тебя
поручился, слышишь? Позвали Чебарова, десять целковых ему в зубы, а бумагу
назад, и вот честь имею ее вам представить, - на слово вам теперь верят, -
вот, возьмите, и надорвана мною как следует.
Разумихин выложил на стол заемное письмо; Раскольников взглянул на
него и, не сказав ни слова, отворотился к стене. Даже Разумихина
покоробило.
- Вижу, брат, - проговорил он через минуту, - что опять из себя дурака
свалял. Думал было тебя развлечь и болтовней потешить, а, кажется, только
желчь нагнал.
- Это тебя я не узнавал в бреду? - спросил Раскольников, тоже помолчав
с минуту и не оборачивая головы.
- Меня, и даже в исступление входили по сему случаю, особенно когда я
раз Заметова приводил.
- Заметова?.. Письмоводителя?.. Зачем? - Раскольников быстро
оборотился и уперся глазами в Разумихина.
- Да чего ты так... Что встревожился? Познакомиться с тобой пожелал;
сам пожелал, потому что много мы с ним о тебе переговорили... Иначе, от
кого ж бы я про тебя-то столько узнал? Славный, брат, он малый,
чудеснейший... в своем роде, разумеется. Теперь приятели; чуть не ежедневно
видимся. Ведь я в эту часть переехал. Ты не знаешь еще? Только что
переехал. У Лавизы с ним два раза побывали. Лавизу-то помнишь, Лавизу
Ивановну?
- Бредил я что-нибудь?
- Еще бы! Себе не принадлежали-с.
- О чем я бредил?
- Эвося! О чем бредил? Известно о чем бредят... Ну, брат, теперь,
чтобы времени не терять, за дело.
Он встал со стула и схватился за фуражку.
- О чем бредил?
- Эк ведь наладит! Уж не за секрет ли какой боишься? Не беспокойся: о
графине ничего не было сказано. А вот о бульдоге каком-то, да о сережках,
да о цепочках каких-то, да о Крестовском острове, да о дворнике каком-то,
да о Никодиме Фомиче, да об Илье Петровиче, надзирателя помощнике, много
было говорено. Да кроме того, собственным вашим носком очень даже
интересоваться изволили, очень! Жал