ихину, - проговорил он вдруг совершенно спокойно, как бы в
смысле окончательного решения, - к Разумихину я пойду, это конечно... но -
не теперь... Я к нему... на другой день, после того пойду, когда уже то
будет кончено и когда все по-новому пойдет..."
И вдруг он опомнился.
"После того, - вскрикнул он, срываясь со скамейки, - да разве то
будет? Неужели в самом деле будет?"
Он бросил скамейку и пошел, почти побежал; он хотел было поворотить
назад, к дому, но домой идти ему стало вдруг ужасно противно: там-то, в
углу, в этом-то ужасном шкафу и созревало все это вот уже более месяца, и
он пошел куда глаза глядят.
Нервная дрожь его перешла в какую-то лихорадочную; он чувствовал даже
озноб; на такой жаре ему становилось холодно. Как бы с усилием начал он,
почти бессознательно, по какой-то внутренней необходимости, всматриваться
во все встречавшиеся предметы, как будто ища усиленно развлечения, но это
плохо удавалось ему, и он поминутно впадал в задумчивость. Когда же опять,
вздрагивая, поднимал голову и оглядывался кругом, то тотчас же забывал, о
чем сейчас думал и даже где проходил. Таким образом прошел он весь
Васильевский остров, вышел на Малую Неву, перешел мост и поворотил на
Острова. Зелень и свежесть понравились сначала его усталым глазам,
привыкшим к городской пыли, к известке и к громадным, теснящим и давящим
домам. Тут не было ни духоты, ни вони, ни распивочных. Но скоро и эти
новые, приятные ощущения перешли в болезненные и раздражающие. Иногда он
останавливался перед какою-нибудь изукрашенною в зелени дачей, смотрел в
ограду, видел вдали на балконах и террасах, разряженных женщин и бегающих в
саду детей. Особенно занимали его цветы; он на них всего дольше смотрел.
Встречались ему тоже пышные коляски, наездники и наездницы; он провожал их
с любопытством глазами и забывал о них прежде, чем они скрывались из глаз.
Раз он остановился и пересчитал свои деньги: оказалось около тридцати
копеек. "Двадцать городовому, три Настасье за письмо, - значит,
Мармеладовым дал вчера копеек сорок семь али пятьдесят", - подумал он, для
чего-то рассчитывая, но скоро забыл даже, для чего и деньги вытащил из
кармана. Он вспомнил об этом, проходя мимо одного съестного заведения,
вроде харчевни, и почувствовал, что ему хочется есть. Входя в харчевню, он
выпил рюмку водки и съел с какою-то начинкой пирог. Доел он его опять на
дороге. Он очень давно не пил водки, и она мигом подействовала, хотя выпита
была всего одна рюмка. Ноги его вдруг отяжелели, и он начал чувствовать
сильный позыв ко сну. Он пошел домой; но дойдя уже до Петровского острова,
остановился в полном изнеможении, сошел с дороги, вошел в кусты, пал на
траву и в ту же минуту заснул.
В болезненном состоянии сны отличаются часто необыкновенною
выпуклостию, яркостью и чрезвычайным сходством с действительностью.
Слагается иногда картина чудовищная, но обстановка и весь процесс всего
представления бывают при этом до того вероятны и с такими тонкими,
неожиданными, но художественно соответствующими всей полноте картины
подробностями, что их и не выдумать наяву этому же самому сновидцу, будь он
такой же художник, как Пушкин или Тургенев. Такие сны, болезненные сны,
всегда долго помнятся и производят сильное впечатление на расстроенный и
уже возбужденный организм человека.
Страшный сон приснился Раскольникову. Приснилось ему его детство, еще
в их городке. Он лет семи и гуляет в праздничный день, под вечер, с св
смысле окончательного решения, - к Разумихину я пойду, это конечно... но -
не теперь... Я к нему... на другой день, после того пойду, когда уже то
будет кончено и когда все по-новому пойдет..."
И вдруг он опомнился.
"После того, - вскрикнул он, срываясь со скамейки, - да разве то
будет? Неужели в самом деле будет?"
Он бросил скамейку и пошел, почти побежал; он хотел было поворотить
назад, к дому, но домой идти ему стало вдруг ужасно противно: там-то, в
углу, в этом-то ужасном шкафу и созревало все это вот уже более месяца, и
он пошел куда глаза глядят.
Нервная дрожь его перешла в какую-то лихорадочную; он чувствовал даже
озноб; на такой жаре ему становилось холодно. Как бы с усилием начал он,
почти бессознательно, по какой-то внутренней необходимости, всматриваться
во все встречавшиеся предметы, как будто ища усиленно развлечения, но это
плохо удавалось ему, и он поминутно впадал в задумчивость. Когда же опять,
вздрагивая, поднимал голову и оглядывался кругом, то тотчас же забывал, о
чем сейчас думал и даже где проходил. Таким образом прошел он весь
Васильевский остров, вышел на Малую Неву, перешел мост и поворотил на
Острова. Зелень и свежесть понравились сначала его усталым глазам,
привыкшим к городской пыли, к известке и к громадным, теснящим и давящим
домам. Тут не было ни духоты, ни вони, ни распивочных. Но скоро и эти
новые, приятные ощущения перешли в болезненные и раздражающие. Иногда он
останавливался перед какою-нибудь изукрашенною в зелени дачей, смотрел в
ограду, видел вдали на балконах и террасах, разряженных женщин и бегающих в
саду детей. Особенно занимали его цветы; он на них всего дольше смотрел.
Встречались ему тоже пышные коляски, наездники и наездницы; он провожал их
с любопытством глазами и забывал о них прежде, чем они скрывались из глаз.
Раз он остановился и пересчитал свои деньги: оказалось около тридцати
копеек. "Двадцать городовому, три Настасье за письмо, - значит,
Мармеладовым дал вчера копеек сорок семь али пятьдесят", - подумал он, для
чего-то рассчитывая, но скоро забыл даже, для чего и деньги вытащил из
кармана. Он вспомнил об этом, проходя мимо одного съестного заведения,
вроде харчевни, и почувствовал, что ему хочется есть. Входя в харчевню, он
выпил рюмку водки и съел с какою-то начинкой пирог. Доел он его опять на
дороге. Он очень давно не пил водки, и она мигом подействовала, хотя выпита
была всего одна рюмка. Ноги его вдруг отяжелели, и он начал чувствовать
сильный позыв ко сну. Он пошел домой; но дойдя уже до Петровского острова,
остановился в полном изнеможении, сошел с дороги, вошел в кусты, пал на
траву и в ту же минуту заснул.
В болезненном состоянии сны отличаются часто необыкновенною
выпуклостию, яркостью и чрезвычайным сходством с действительностью.
Слагается иногда картина чудовищная, но обстановка и весь процесс всего
представления бывают при этом до того вероятны и с такими тонкими,
неожиданными, но художественно соответствующими всей полноте картины
подробностями, что их и не выдумать наяву этому же самому сновидцу, будь он
такой же художник, как Пушкин или Тургенев. Такие сны, болезненные сны,
всегда долго помнятся и производят сильное впечатление на расстроенный и
уже возбужденный организм человека.
Страшный сон приснился Раскольникову. Приснилось ему его детство, еще
в их городке. Он лет семи и гуляет в праздничный день, под вечер, с св