ков, быв в университете, почти не
имел товарищей, всех чуждался, ни к кому не ходил и у себя принимал тяжело.
Впрочем, и от него скоро все отвернулись. Ни в общих сходках, ни в
разговорах, ни в забавах, ни в чем он как-то не принимал участия. Занимался
он усиленно, не жалея себя, и за это его уважали, но никто не любил. Был он
очень беден и как-то надменно горд и несообщителен; как будто что-то таил
про себя. Иным товарищам его казалось, что он смотрит на них на всех, как
на детей, свысока, как будто он всех их опередил и развитием, и знанием, и
убеждениями, и что на их убеждения и интересы он смотрит как на что-то
низшее.
С Разумихиным же он почему-то сошелся, то есть не то что сошелся, а
был с ним сообщительнее, откровеннее. Впрочем, с Разумихиным невозможно
было и быть в других отношениях. Это был необыкновенно веселый и
сообщительный парень, добрый до простоты. Впрочем, под этою простотой
таилась и глубина, и достоинство. Лучшие из его товарищей понимали это, все
любили его. Был он очень неглуп, хотя и действительно иногда простоват.
Наружность его была выразительная - высокий, худой, всегда худо выбрит,
черноволосый. Иногда он буянил и слыл за силача. Однажды ночью, в компании,
он одним ударом ссадил одного блюстителя вершков двенадцати росту. Пить он
мог до бесконечности, но мог и совсем не пить; иногда проказил даже
непозволительно, но мог и совсем не проказить. Разумихин был еще тем
замечателен, что никакие неудачи его никогда не смущали и никакие дурные
обстоятельства, казалось, не могли придавить его. Он мог квартировать хоть
на крыше, терпеть адский голод и необыкновенный холод. Был он очень беден и
решительно сам, один, содержал себя, добывая кой-какими работами деньги. Он
знал бездну источников, где мог почерпнуть, разумеется заработком. Однажды
он целую зиму совсем не топил своей комнаты и утверждал, что это даже
приятнее, потому что в холоде лучше спится. В настоящее время он тоже
принужден был выйти из университета, но ненадолго, и из всех сил спешил
поправить обстоятельства, чтобы можно было продолжать. Раскольников не был
у него уже месяца четыре, а Разумихин и не знал даже его квартиры. Раз
как-то, месяца два тому назад, они было встретились на улице, но
Раскольников отвернулся и даже перешел на другую сторону, чтобы тот его не
заметил. А Разумихин хоть и заметил, но прошел мимо, не желая тревожить
приятеля.
V
"Действительно, я у Разумихина недавно еще хотел было работы просить,
чтоб он мне или уроки достал, или что-нибудь... - додумывался Раскольников,
- но чем теперь-то он мне может помочь? Положим, уроки достанет, положим,
даже последнею копейкой поделится, если есть у него копейка, так что можно
даже и сапоги купить, и костюм поправить, чтобы на уроки ходить... гм...
Ну, а дальше? На пятаки-то что ж я сделаю? Мне разве того теперь надобно?
Право, смешно, что я пошел к Разумихину..."
Вопрос, почему он пошел теперь к Разумихину, тревожил его больше, чем
даже ему самому казалось; с беспокойством отыскивал он какой-то зловещий
для себя смысл в этом, казалось бы, самом обыкновенном поступке.
"Что ж, неужели я все дело хотел поправить одним Разумихиным и всему
исход нашел в Разумихине?" - спрашивал он себя с удивлением.
Он думал и тер себе лоб, и, странное дело, как-то невзначай, вдруг и
почти сама собой, после очень долгого раздумья, пришла ему в голову одна
престранная мысль.
"Гм... Разум
имел товарищей, всех чуждался, ни к кому не ходил и у себя принимал тяжело.
Впрочем, и от него скоро все отвернулись. Ни в общих сходках, ни в
разговорах, ни в забавах, ни в чем он как-то не принимал участия. Занимался
он усиленно, не жалея себя, и за это его уважали, но никто не любил. Был он
очень беден и как-то надменно горд и несообщителен; как будто что-то таил
про себя. Иным товарищам его казалось, что он смотрит на них на всех, как
на детей, свысока, как будто он всех их опередил и развитием, и знанием, и
убеждениями, и что на их убеждения и интересы он смотрит как на что-то
низшее.
С Разумихиным же он почему-то сошелся, то есть не то что сошелся, а
был с ним сообщительнее, откровеннее. Впрочем, с Разумихиным невозможно
было и быть в других отношениях. Это был необыкновенно веселый и
сообщительный парень, добрый до простоты. Впрочем, под этою простотой
таилась и глубина, и достоинство. Лучшие из его товарищей понимали это, все
любили его. Был он очень неглуп, хотя и действительно иногда простоват.
Наружность его была выразительная - высокий, худой, всегда худо выбрит,
черноволосый. Иногда он буянил и слыл за силача. Однажды ночью, в компании,
он одним ударом ссадил одного блюстителя вершков двенадцати росту. Пить он
мог до бесконечности, но мог и совсем не пить; иногда проказил даже
непозволительно, но мог и совсем не проказить. Разумихин был еще тем
замечателен, что никакие неудачи его никогда не смущали и никакие дурные
обстоятельства, казалось, не могли придавить его. Он мог квартировать хоть
на крыше, терпеть адский голод и необыкновенный холод. Был он очень беден и
решительно сам, один, содержал себя, добывая кой-какими работами деньги. Он
знал бездну источников, где мог почерпнуть, разумеется заработком. Однажды
он целую зиму совсем не топил своей комнаты и утверждал, что это даже
приятнее, потому что в холоде лучше спится. В настоящее время он тоже
принужден был выйти из университета, но ненадолго, и из всех сил спешил
поправить обстоятельства, чтобы можно было продолжать. Раскольников не был
у него уже месяца четыре, а Разумихин и не знал даже его квартиры. Раз
как-то, месяца два тому назад, они было встретились на улице, но
Раскольников отвернулся и даже перешел на другую сторону, чтобы тот его не
заметил. А Разумихин хоть и заметил, но прошел мимо, не желая тревожить
приятеля.
V
"Действительно, я у Разумихина недавно еще хотел было работы просить,
чтоб он мне или уроки достал, или что-нибудь... - додумывался Раскольников,
- но чем теперь-то он мне может помочь? Положим, уроки достанет, положим,
даже последнею копейкой поделится, если есть у него копейка, так что можно
даже и сапоги купить, и костюм поправить, чтобы на уроки ходить... гм...
Ну, а дальше? На пятаки-то что ж я сделаю? Мне разве того теперь надобно?
Право, смешно, что я пошел к Разумихину..."
Вопрос, почему он пошел теперь к Разумихину, тревожил его больше, чем
даже ему самому казалось; с беспокойством отыскивал он какой-то зловещий
для себя смысл в этом, казалось бы, самом обыкновенном поступке.
"Что ж, неужели я все дело хотел поправить одним Разумихиным и всему
исход нашел в Разумихине?" - спрашивал он себя с удивлением.
Он думал и тер себе лоб, и, странное дело, как-то невзначай, вдруг и
почти сама собой, после очень долгого раздумья, пришла ему в голову одна
престранная мысль.
"Гм... Разум