т кнут,
нагибается и вытаскивает со дна телеги длинную и толстую оглоблю, берет ее
за конец в обе руки и с усилием размахивается над савраской.
- Разразит! - кричат кругом.
- Убьет!
- Мое добро! - кричит Миколка и со всего размаху опускает оглоблю.
Раздается тяжелый удар.
- Секи ее, секи! Что стали! - кричат голоса из толпы.
А Миколка намахивается в другой раз, и другой удар со всего размаху
ложится на спину несчастной клячи. Она вся оседает всем задом, но
вспрыгивает и дергает, дергает из всех последних сил в разные стороны,
чтобы вывезти; но со всех сторон принимают ее в шесть кнутов, а оглобля
снова вздымается и падает в третий раз, потом в четвертый, мерно, с
размаха. Миколка в бешенстве, что не может с одного удара убить.
- Живуча! - кричат кругом.
- Сейчас беспременно падет, братцы, тут ей и конец! - кричит из толпы
один любитель.
- Топором ее, чего! Покончить с ней разом, - кричит третий.
- Эх, ешь те комары! Расступись! - неистово вскрикивает Миколка,
бросает оглоблю, снова нагибается в телегу и вытаскивает железный лом. -
Берегись! - кричит он и что есть силы огорошивает с размаху свою бедную
лошаденку. Удар рухнул; кобыленка зашаталась, осела, хотела было дернуть,
но лом снова со всего размаху ложится ей на спину, и она падает на землю,
точно ей подсекли все четыре ноги разом.
- Добивай! - кричит Миколка и вскакивает, словно себя не помня, с
телеги. Несколько парней, тоже красных и пьяных, схватывают что попало -
кнуты, палки, оглоблю, и бегут к издыхающей кобыленке. Миколка становится
сбоку и начинает бить ломом зря по спине. Кляча протягивает морду, тяжело
вздыхает и умирает.
- Доконал! - кричат в толпе.
- А зачем вскачь не шла!
- Мое добро! - кричит Миколка, с ломом в руках и с налитыми кровью
глазами. Он стоит будто жалея, что уж некого больше бить.
- Ну и впрямь, знать, креста на тебе нет! - кричат из толпы уже многие
голоса.
Но бедный мальчик уже не помнит себя. С криком пробивается он сквозь
толпу к савраске, обхватывает ее мертвую, окровавленную морду и целует ее,
бросается с своими кулачонками на Миколку. В этот миг отец, уже долго
гонявшийся за ним, схватывает его наконец и выносит из толпы.
- Пойдем! пойдем! - говорит он ему, - домой пойдем!
- Папочка! За что они... бедную лошадку... убили! - всхлипывает он, но
дыханье ему захватывает, и слова криками вырываются из его стесненной
груди.
- Пьяные, шалят, не наше дело, пойдем! - говорит отец. Он обхватывает
отца руками, но грудь ему теснит, теснит. Он хочет перевести дыхание,
вскрикнуть, и просыпается.
Он проснулся весь в поту, с мокрыми от поту волосами, задыхаясь, и
приподнялся в ужасе.
"Слава богу, это только сон! - сказал он, садясь под деревом и глубоко
переводя дыхание. - Но что это? Уж не горячка ли во мне начинается: такой
безобразный сон!"
Все тело его было как бы разбито; смутно и темно на душе. Он положил
локти на колена и подпер обеими руками голову.
"Боже! - воскликнул он, - да неужели ж, неужели ж я в самом деле
возьму топор, стану бить по голове, размозжу ей череп... буду скользить в
липкой, теплой крови, взламывать замок, красть и дрожать; прятаться, весь
залитый кровью... с топором... Господи, неужели?
Он дрожал как лист, говоря это.
- Да что же это я! - продолжал он, восклоняясь опять и как бы в
глубоком изумлении, - ведь я з
нагибается и вытаскивает со дна телеги длинную и толстую оглоблю, берет ее
за конец в обе руки и с усилием размахивается над савраской.
- Разразит! - кричат кругом.
- Убьет!
- Мое добро! - кричит Миколка и со всего размаху опускает оглоблю.
Раздается тяжелый удар.
- Секи ее, секи! Что стали! - кричат голоса из толпы.
А Миколка намахивается в другой раз, и другой удар со всего размаху
ложится на спину несчастной клячи. Она вся оседает всем задом, но
вспрыгивает и дергает, дергает из всех последних сил в разные стороны,
чтобы вывезти; но со всех сторон принимают ее в шесть кнутов, а оглобля
снова вздымается и падает в третий раз, потом в четвертый, мерно, с
размаха. Миколка в бешенстве, что не может с одного удара убить.
- Живуча! - кричат кругом.
- Сейчас беспременно падет, братцы, тут ей и конец! - кричит из толпы
один любитель.
- Топором ее, чего! Покончить с ней разом, - кричит третий.
- Эх, ешь те комары! Расступись! - неистово вскрикивает Миколка,
бросает оглоблю, снова нагибается в телегу и вытаскивает железный лом. -
Берегись! - кричит он и что есть силы огорошивает с размаху свою бедную
лошаденку. Удар рухнул; кобыленка зашаталась, осела, хотела было дернуть,
но лом снова со всего размаху ложится ей на спину, и она падает на землю,
точно ей подсекли все четыре ноги разом.
- Добивай! - кричит Миколка и вскакивает, словно себя не помня, с
телеги. Несколько парней, тоже красных и пьяных, схватывают что попало -
кнуты, палки, оглоблю, и бегут к издыхающей кобыленке. Миколка становится
сбоку и начинает бить ломом зря по спине. Кляча протягивает морду, тяжело
вздыхает и умирает.
- Доконал! - кричат в толпе.
- А зачем вскачь не шла!
- Мое добро! - кричит Миколка, с ломом в руках и с налитыми кровью
глазами. Он стоит будто жалея, что уж некого больше бить.
- Ну и впрямь, знать, креста на тебе нет! - кричат из толпы уже многие
голоса.
Но бедный мальчик уже не помнит себя. С криком пробивается он сквозь
толпу к савраске, обхватывает ее мертвую, окровавленную морду и целует ее,
бросается с своими кулачонками на Миколку. В этот миг отец, уже долго
гонявшийся за ним, схватывает его наконец и выносит из толпы.
- Пойдем! пойдем! - говорит он ему, - домой пойдем!
- Папочка! За что они... бедную лошадку... убили! - всхлипывает он, но
дыханье ему захватывает, и слова криками вырываются из его стесненной
груди.
- Пьяные, шалят, не наше дело, пойдем! - говорит отец. Он обхватывает
отца руками, но грудь ему теснит, теснит. Он хочет перевести дыхание,
вскрикнуть, и просыпается.
Он проснулся весь в поту, с мокрыми от поту волосами, задыхаясь, и
приподнялся в ужасе.
"Слава богу, это только сон! - сказал он, садясь под деревом и глубоко
переводя дыхание. - Но что это? Уж не горячка ли во мне начинается: такой
безобразный сон!"
Все тело его было как бы разбито; смутно и темно на душе. Он положил
локти на колена и подпер обеими руками голову.
"Боже! - воскликнул он, - да неужели ж, неужели ж я в самом деле
возьму топор, стану бить по голове, размозжу ей череп... буду скользить в
липкой, теплой крови, взламывать замок, красть и дрожать; прятаться, весь
залитый кровью... с топором... Господи, неужели?
Он дрожал как лист, говоря это.
- Да что же это я! - продолжал он, восклоняясь опять и как бы в
глубоком изумлении, - ведь я з