оим
отцом за городом. Время серенькое, день удушливый, местность совершенно
такая же, как уцелела в его памяти: даже в памяти его она гораздо более
изгладилась, чем представлялась теперь во сне. Городок стоит открыто, как
на ладони, кругом ни ветлы; где-то очень далеко, на самом краю неба,
чернеется лесок. В нескольких шагах от последнего городского огорода стоит
кабак, большой кабак, всегда производивший на него неприятнейшее
впечатление и даже страх, когда он проходил мимо его, гуляя с отцом. Там
всегда была такая толпа, так орали, хохотали, ругались, так безобразно и
сипло пели и так часто дрались; кругом кабака шлялись всегда такие пьяные и
страшные рожи... Встречаясь с ними, он тесно прижимался к отцу и весь
дрожал. Возле кабака дорога, проселок, всегда пыльная, и пыль на ней всегда
такая черная. Идет она, извиваясь, далее и шагах в трехстах огибает вправо
городское кладбище. Среди кладбища каменная церковь с зеленым куполом, в
которою он раза два в год ходил с отцом и с матерью к обедне, когда
служились панихиды по его бабушке, умершей уже давно, и которую он никогда
не видал. При этом всегда они брали с собою кутью на белом блюде, в
салфетке, а кутья была сахарная из рису и изюму, вдавленного в рис крестом.
Он любил эту церковь и старинные в ней образа, большею частию без окладов,
и старого священника с дрожащею головой. Подле бабушкиной могилы, на
которой была плита, была и маленькая могилка его меньшого брата, умершего
шести месяцев и которого он тоже совсем не знал и не мог помнить; но ему
сказали, что у него был маленький брат, и он каждый раз, как посещал
кладбище, религиозно и почтительно крестился над могилкой, кланялся ей и
целовал ее. И вот снится ему: они идут с отцом по дороге к кладбищу и
проходят мимо кабака; он держит отца за руку и со страхом оглядывается на
кабак. Особенное обстоятельство привлекает его внимание: на это раз тут как
будто гулянье, толпа разодетых мещанок, баб, их мужей и всякого сброду. Все
пьяны, все поют песни, а подле кабачного крыльца стоит телега, но странная
телега. Это одна из тех больших телег, в которые впрягают больших ломовых
лошадей и перевозят в них товары и винные бочки. Он всегда любил смотреть
на этих огромных ломовых коней, долгогривых, с толстыми ногами, идущих
спокойно, мерным шагом и везущих за собою какую-нибудь целую гору,
нисколько не надсаждаясь, как будто им с возами даже легче, чем без возов.
Но теперь, странное дело, в большую такую телегу впряжена была маленькая,
тощая, саврасая крестьянская клячонка, одна из тех, которые - он часто это
видел - надрываются иной раз с высоким каким-нибудь возом дров или сена,
особенно коли воз застрянет в грязи или в колее, и при этом их так больно,
так больно бьют всегда мужики кнутами, иной раз даже по самой морде и по
глазам, а ему так жалко, так жалко на это смотреть, что он чуть не плачет,
а мамаша всегда, бывало, отводит его от окошка. Но вот вдруг становится
очень шумно: из кабака выходят с криками, с песнями, с балалайками
пьяные-препьяные большие такие мужики в красных и синих рубашках, с
армяками внакидку. "Садись, все садись! - кричит один, еще молодой, с
толстою такою шеей и с мясистым, красным, как морковь, лицом, - всех
довезу, садись!" Но тотчас же раздается смех и восклицанья:
- Этака кляча да повезет!
- Да ты, Миколка, в уме, что ли: этаку кобыленку в таку телегу запрег!
- А ведь савраске-то беспременно лет двадцать уж будет, братцы!
- Садись, вс
отцом за городом. Время серенькое, день удушливый, местность совершенно
такая же, как уцелела в его памяти: даже в памяти его она гораздо более
изгладилась, чем представлялась теперь во сне. Городок стоит открыто, как
на ладони, кругом ни ветлы; где-то очень далеко, на самом краю неба,
чернеется лесок. В нескольких шагах от последнего городского огорода стоит
кабак, большой кабак, всегда производивший на него неприятнейшее
впечатление и даже страх, когда он проходил мимо его, гуляя с отцом. Там
всегда была такая толпа, так орали, хохотали, ругались, так безобразно и
сипло пели и так часто дрались; кругом кабака шлялись всегда такие пьяные и
страшные рожи... Встречаясь с ними, он тесно прижимался к отцу и весь
дрожал. Возле кабака дорога, проселок, всегда пыльная, и пыль на ней всегда
такая черная. Идет она, извиваясь, далее и шагах в трехстах огибает вправо
городское кладбище. Среди кладбища каменная церковь с зеленым куполом, в
которою он раза два в год ходил с отцом и с матерью к обедне, когда
служились панихиды по его бабушке, умершей уже давно, и которую он никогда
не видал. При этом всегда они брали с собою кутью на белом блюде, в
салфетке, а кутья была сахарная из рису и изюму, вдавленного в рис крестом.
Он любил эту церковь и старинные в ней образа, большею частию без окладов,
и старого священника с дрожащею головой. Подле бабушкиной могилы, на
которой была плита, была и маленькая могилка его меньшого брата, умершего
шести месяцев и которого он тоже совсем не знал и не мог помнить; но ему
сказали, что у него был маленький брат, и он каждый раз, как посещал
кладбище, религиозно и почтительно крестился над могилкой, кланялся ей и
целовал ее. И вот снится ему: они идут с отцом по дороге к кладбищу и
проходят мимо кабака; он держит отца за руку и со страхом оглядывается на
кабак. Особенное обстоятельство привлекает его внимание: на это раз тут как
будто гулянье, толпа разодетых мещанок, баб, их мужей и всякого сброду. Все
пьяны, все поют песни, а подле кабачного крыльца стоит телега, но странная
телега. Это одна из тех больших телег, в которые впрягают больших ломовых
лошадей и перевозят в них товары и винные бочки. Он всегда любил смотреть
на этих огромных ломовых коней, долгогривых, с толстыми ногами, идущих
спокойно, мерным шагом и везущих за собою какую-нибудь целую гору,
нисколько не надсаждаясь, как будто им с возами даже легче, чем без возов.
Но теперь, странное дело, в большую такую телегу впряжена была маленькая,
тощая, саврасая крестьянская клячонка, одна из тех, которые - он часто это
видел - надрываются иной раз с высоким каким-нибудь возом дров или сена,
особенно коли воз застрянет в грязи или в колее, и при этом их так больно,
так больно бьют всегда мужики кнутами, иной раз даже по самой морде и по
глазам, а ему так жалко, так жалко на это смотреть, что он чуть не плачет,
а мамаша всегда, бывало, отводит его от окошка. Но вот вдруг становится
очень шумно: из кабака выходят с криками, с песнями, с балалайками
пьяные-препьяные большие такие мужики в красных и синих рубашках, с
армяками внакидку. "Садись, все садись! - кричит один, еще молодой, с
толстою такою шеей и с мясистым, красным, как морковь, лицом, - всех
довезу, садись!" Но тотчас же раздается смех и восклицанья:
- Этака кляча да повезет!
- Да ты, Миколка, в уме, что ли: этаку кобыленку в таку телегу запрег!
- А ведь савраске-то беспременно лет двадцать уж будет, братцы!
- Садись, вс