и ограничился одним
презрительным взглядом. Затем медленно отошел еще шагов на десять и опять
остановился.
- Не дать-то им это можно-с, - отвечал унтер-офицер в раздумье. - Вот
кабы они сказали, куда их предоставить, а то... Барышня, а барышня! -
нагнулся он снова.
Та вдруг совсем открыла глаза, посмотрела внимательно, как будто
поняла что-то такое, встала со скамейки и пошла обратно в ту сторону,
откуда пришла.
- Фу, бесстыдники, пристают! - проговорила она, еще раз отмахнувшись.
Пошла она скоро, но по-прежнему сильно шатаясь. Франт пошел за нею, но по
другой аллее, не спуская с нее глаз.
- Не беспокойтесь, не дам-с, - решительно сказал усач и отправился
вслед за ними.
- Эх, разврат-то как ноне пошел! - повторил он вслух, вздыхая.
В эту минуту как будто что-то ужалило Раскольникова; в один миг его
как будто перевернуло.
- Послушайте, эй! - закричал он вслед усачу.
Тот оборотился.
- Оставьте! Чего вам? Бросьте! Пусть его позабавится (он указал на
франта). Вам-то чего?
Городовой не понимал и смотрел во все глаза. Раскольников засмеялся.
- Э-эх! - проговорил служивый, махнув рукой, и пошел вслед за франтом
и за девочкой, вероятно приняв Раскольникова иль за помешанного, или за
что-нибудь еще хуже.
"Двадцать копеек мои унес, - злобно проговорил Раскольников, оставшись
один. - Ну пусть и с того тоже возьмет да и отпустит с ним девочку, тем и
кончится... И чего я ввязался тут помогать! Ну мне ль помогать? Имею ль я
право помогать? Да пусть их переглотают друг друга живьем - мне-то чего? И
как я смел отдать эти двадцать копеек. Разве они мои?"
Несмотря на эти странные слова, ему стало очень тяжело. Он присел на
оставленную скамью. Мысли его были рассеянны... Да и вообще тяжело ему было
думать в эту минуту о чем бы то ни было. Он бы хотел совсем забыться, все
забыть, потом проснуться и начать совсем сызнова...
- Бедная девочка!.. - сказал он, посмотрев в опустевший угол, скамьи.
- Очнется, поплачет, потом мать узнает... Сначала прибьет, а потом высечет,
больно и с позором, пожалуй, и сгонит... А не сгонит, так все-таки
пронюхают Дарьи Францевны, и начнет шмыгать моя девочка, туда да сюда...
Потом тотчас больница (и это всегда у тех, которые у матерей живут очень
честных и тихонько от них пошаливают), ну а там... а там опять больница...
вино... кабаки... и еще больница... года через два-три - калека, итого
житья ее девятнадцать аль восемнадцать лет от роду всего-с... Разве я таких
не видал? А как они делались? Да вот все так и делались... Тьфу! А пусть!
Это, говорят, так и следует. Такой процент, говорят, должен уходить каждый
год... куда-то... к черту, должно быть, чтоб остальных освежать и им не
мешать. Процент! Славные, право, у них эти словечки: они такие
успокоительные, научные. Сказано: процент, стало быть, и тревожиться
нечего. Вот если бы другое слово, ну тогда... было бы, может быть,
беспокойнее... А что, коль и Дунечка как-нибудь в процент попадет!.. Не в
тот, так в другой?..
"А куда ж я иду? - подумал он вдруг. - Странно. Ведь я зачем-то пошел.
Как письмо прочел, так и пошел... На Васильевский остров, к Разумихину я
пошел, вот куда, теперь... помню. Да зачем, однако же? И каким образом
мысль идти к Разумихину залетела мне именно теперь в голову? Это
замечательно".
Он дивился себе. Разумихин был один из его прежних товарищей по
университету. Замечательно, что Раскольни
презрительным взглядом. Затем медленно отошел еще шагов на десять и опять
остановился.
- Не дать-то им это можно-с, - отвечал унтер-офицер в раздумье. - Вот
кабы они сказали, куда их предоставить, а то... Барышня, а барышня! -
нагнулся он снова.
Та вдруг совсем открыла глаза, посмотрела внимательно, как будто
поняла что-то такое, встала со скамейки и пошла обратно в ту сторону,
откуда пришла.
- Фу, бесстыдники, пристают! - проговорила она, еще раз отмахнувшись.
Пошла она скоро, но по-прежнему сильно шатаясь. Франт пошел за нею, но по
другой аллее, не спуская с нее глаз.
- Не беспокойтесь, не дам-с, - решительно сказал усач и отправился
вслед за ними.
- Эх, разврат-то как ноне пошел! - повторил он вслух, вздыхая.
В эту минуту как будто что-то ужалило Раскольникова; в один миг его
как будто перевернуло.
- Послушайте, эй! - закричал он вслед усачу.
Тот оборотился.
- Оставьте! Чего вам? Бросьте! Пусть его позабавится (он указал на
франта). Вам-то чего?
Городовой не понимал и смотрел во все глаза. Раскольников засмеялся.
- Э-эх! - проговорил служивый, махнув рукой, и пошел вслед за франтом
и за девочкой, вероятно приняв Раскольникова иль за помешанного, или за
что-нибудь еще хуже.
"Двадцать копеек мои унес, - злобно проговорил Раскольников, оставшись
один. - Ну пусть и с того тоже возьмет да и отпустит с ним девочку, тем и
кончится... И чего я ввязался тут помогать! Ну мне ль помогать? Имею ль я
право помогать? Да пусть их переглотают друг друга живьем - мне-то чего? И
как я смел отдать эти двадцать копеек. Разве они мои?"
Несмотря на эти странные слова, ему стало очень тяжело. Он присел на
оставленную скамью. Мысли его были рассеянны... Да и вообще тяжело ему было
думать в эту минуту о чем бы то ни было. Он бы хотел совсем забыться, все
забыть, потом проснуться и начать совсем сызнова...
- Бедная девочка!.. - сказал он, посмотрев в опустевший угол, скамьи.
- Очнется, поплачет, потом мать узнает... Сначала прибьет, а потом высечет,
больно и с позором, пожалуй, и сгонит... А не сгонит, так все-таки
пронюхают Дарьи Францевны, и начнет шмыгать моя девочка, туда да сюда...
Потом тотчас больница (и это всегда у тех, которые у матерей живут очень
честных и тихонько от них пошаливают), ну а там... а там опять больница...
вино... кабаки... и еще больница... года через два-три - калека, итого
житья ее девятнадцать аль восемнадцать лет от роду всего-с... Разве я таких
не видал? А как они делались? Да вот все так и делались... Тьфу! А пусть!
Это, говорят, так и следует. Такой процент, говорят, должен уходить каждый
год... куда-то... к черту, должно быть, чтоб остальных освежать и им не
мешать. Процент! Славные, право, у них эти словечки: они такие
успокоительные, научные. Сказано: процент, стало быть, и тревожиться
нечего. Вот если бы другое слово, ну тогда... было бы, может быть,
беспокойнее... А что, коль и Дунечка как-нибудь в процент попадет!.. Не в
тот, так в другой?..
"А куда ж я иду? - подумал он вдруг. - Странно. Ведь я зачем-то пошел.
Как письмо прочел, так и пошел... На Васильевский остров, к Разумихину я
пошел, вот куда, теперь... помню. Да зачем, однако же? И каким образом
мысль идти к Разумихину залетела мне именно теперь в голову? Это
замечательно".
Он дивился себе. Разумихин был один из его прежних товарищей по
университету. Замечательно, что Раскольни