том не под силу станет, раскаетесь?
Скорби-то сколько, грусти, проклятий, слез-то, скрываемых ото всех,
сколько, потому что не Марфа же вы Петровна? А с матерью что тогда будет?
Ведь она уж и теперь неспокойна, мучается; а тогда, когда все ясно увидит?
А со мной?.. Да что же вы в самом деле обо мне-то подумали? Не хочу я вашей
жертвы, Дунечка, не хочу, мамаша! Не бывать тому, пока я жив, не бывать, не
бывать! Не принимаю!"
Он вдруг очнулся и остановился.
"Не бывать? А что же ты сделаешь, чтоб этому не бывать? Запретишь? А
право какое имеешь? Что ты им можешь обещать в свою очередь, чтобы право
такое иметь? Всю судьбу свою, всю будущность им посвятить, когда кончишь
курс и место достанешь? Слышали мы это, да ведь это буки, а теперь? Ведь
тут надо теперь же что-нибудь сделать, понимаешь ты это? А ты что теперь
делаешь? Обираешь их же. Ведь деньги-то им под сторублевый пенсион да под
господ Свидригайловых под заклад достаются! От Свидригайловых-то, от
Афанасия-то Ивановича Вахрушина чем ты их убережешь, миллионер будущий,
Зевес, их судьбою располагающий? Через десять-то лет? Да в десять-то лет
мать успеет ослепнуть от косынок, а пожалуй что и от слез; от поста
исчахнет; а сестра? Ну, придумай-ка, что может быть с сестрой через десять
лет али в эти десять лет? Догадался?"
Так мучил он себя и поддразнивал этими вопросами, даже с каким-то
наслаждением. Впрочем, все эти вопросы были не новые, не внезапные, а
старые, наболевшие, давнишние. Давно уже как они начали его терзать и
истерзали ему сердце. Давным-давно как зародилась в нем вся эта теперешняя
тоска, нарастала, накоплялась и в последнее время созрела и
концентрировалась, приняв форму ужасного, дикого и фантастического вопроса,
который замучил его сердце и ум, неотразимо требуя разрешения. Теперь же
письмо матери вдруг как громом в него ударило. Ясно, что теперь надо было
не тосковать, не страдать пассивно, одними рассуждениями о том, что вопросы
неразрешимы, а непременно что-нибудь сделать, и сейчас же, и поскорее. Во
что бы то ни стало надо решиться, хоть на что-нибудь, или...
"Или отказаться от жизни совсем! - вскричал он вдруг в исступлении, -
послушно принять судьбу, как она есть, раз навсегда, и задушить в себе все,
отказавшись от всякого права действовать, жить и любить!"
"Понимаете ли, понимаете ли вы, милостивый государь, что значит, когда
уже некуда больше идти? - вдруг припомнился ему вчерашний вопрос
Мармеладова, - ибо надо, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было
пойти..."
Вдруг он вздрогнул: одна, тоже вчерашняя, мысль опять пронеслась в его
голове. Но вздрогнул он не оттого, что пронеслась эта мысль. Он ведь знал,
он предчувствовал, что она непременно "пронесется", и уже ждал ее; да и
мысль эта была совсем не вчерашняя. Но разница была в том, что месяц назад,
и даже вчера еще, она была только мечтой, а теперь... теперь явилась вдруг
не мечтой, а в каком-то новом, грозном и совсем незнакомом ему виде, и он
вдруг сам сознал это... Ему стукнуло в голову, и потемнело в глазах.
Он поспешно огляделся, он искал чего-то. Ему хотелось сесть, и он
искал скамейку; проходил же он тогда по К-му бульвару. Скамейка виднелась
впереди, шагах во ста. Он пошел сколько мог поскорее; но на пути случилось
с ним одно маленькое приключение, которое на несколько минут привлекло к
себе все его внимание.
Выглядывая скамейку, он заметил впереди себя, шагах в двадцати, идущую
женщину,
Скорби-то сколько, грусти, проклятий, слез-то, скрываемых ото всех,
сколько, потому что не Марфа же вы Петровна? А с матерью что тогда будет?
Ведь она уж и теперь неспокойна, мучается; а тогда, когда все ясно увидит?
А со мной?.. Да что же вы в самом деле обо мне-то подумали? Не хочу я вашей
жертвы, Дунечка, не хочу, мамаша! Не бывать тому, пока я жив, не бывать, не
бывать! Не принимаю!"
Он вдруг очнулся и остановился.
"Не бывать? А что же ты сделаешь, чтоб этому не бывать? Запретишь? А
право какое имеешь? Что ты им можешь обещать в свою очередь, чтобы право
такое иметь? Всю судьбу свою, всю будущность им посвятить, когда кончишь
курс и место достанешь? Слышали мы это, да ведь это буки, а теперь? Ведь
тут надо теперь же что-нибудь сделать, понимаешь ты это? А ты что теперь
делаешь? Обираешь их же. Ведь деньги-то им под сторублевый пенсион да под
господ Свидригайловых под заклад достаются! От Свидригайловых-то, от
Афанасия-то Ивановича Вахрушина чем ты их убережешь, миллионер будущий,
Зевес, их судьбою располагающий? Через десять-то лет? Да в десять-то лет
мать успеет ослепнуть от косынок, а пожалуй что и от слез; от поста
исчахнет; а сестра? Ну, придумай-ка, что может быть с сестрой через десять
лет али в эти десять лет? Догадался?"
Так мучил он себя и поддразнивал этими вопросами, даже с каким-то
наслаждением. Впрочем, все эти вопросы были не новые, не внезапные, а
старые, наболевшие, давнишние. Давно уже как они начали его терзать и
истерзали ему сердце. Давным-давно как зародилась в нем вся эта теперешняя
тоска, нарастала, накоплялась и в последнее время созрела и
концентрировалась, приняв форму ужасного, дикого и фантастического вопроса,
который замучил его сердце и ум, неотразимо требуя разрешения. Теперь же
письмо матери вдруг как громом в него ударило. Ясно, что теперь надо было
не тосковать, не страдать пассивно, одними рассуждениями о том, что вопросы
неразрешимы, а непременно что-нибудь сделать, и сейчас же, и поскорее. Во
что бы то ни стало надо решиться, хоть на что-нибудь, или...
"Или отказаться от жизни совсем! - вскричал он вдруг в исступлении, -
послушно принять судьбу, как она есть, раз навсегда, и задушить в себе все,
отказавшись от всякого права действовать, жить и любить!"
"Понимаете ли, понимаете ли вы, милостивый государь, что значит, когда
уже некуда больше идти? - вдруг припомнился ему вчерашний вопрос
Мармеладова, - ибо надо, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было
пойти..."
Вдруг он вздрогнул: одна, тоже вчерашняя, мысль опять пронеслась в его
голове. Но вздрогнул он не оттого, что пронеслась эта мысль. Он ведь знал,
он предчувствовал, что она непременно "пронесется", и уже ждал ее; да и
мысль эта была совсем не вчерашняя. Но разница была в том, что месяц назад,
и даже вчера еще, она была только мечтой, а теперь... теперь явилась вдруг
не мечтой, а в каком-то новом, грозном и совсем незнакомом ему виде, и он
вдруг сам сознал это... Ему стукнуло в голову, и потемнело в глазах.
Он поспешно огляделся, он искал чего-то. Ему хотелось сесть, и он
искал скамейку; проходил же он тогда по К-му бульвару. Скамейка виднелась
впереди, шагах во ста. Он пошел сколько мог поскорее; но на пути случилось
с ним одно маленькое приключение, которое на несколько минут привлекло к
себе все его внимание.
Выглядывая скамейку, он заметил впереди себя, шагах в двадцати, идущую
женщину,