ательно эту картину, Свидригайлов безучастно отошел от
щелочки и сел опять на кровать.
Оборванец, воротившийся с чаем и с телятиной, не мог удержаться, чтобы
не спросить еще раз: "не надо ли еще чего-нибудь?", и, выслушав опять ответ
отрицательный, удалился окончательно. Свидригайлов набросился на чай, чтобы
согреться, и выпил стакан, но съесть не мог ни куска, за совершенною
потерей аппетита. В нем, видимо, начиналась лихорадка. Он снял с себя
пальто, жакетку, закутался в одеяло и лег на постель. Ему было досадно:
"все бы лучше на этот раз быть здоровым", - подумал он и усмехнулся. В
комнате было душно, свечка горела тускло, на дворе шумел ветер, где-то в
углу скребла мышь, да и во всей комнате будто пахло мышами и чем-то
кожаным. Он лежал и словно грезил: мысль сменялась мыслью. Казалось, ему
очень бы хотелось хоть к чему-нибудь особенно прицепиться воображением.
"Это под окном, должно быть, какой-нибудь сад, - подумал он, - шумят
деревья; как я не люблю шум деревьев ночью, в бурю и в темноту, скверное
ощущение!" И он вспомнил, как, проходя давеча мимо Петровского парка, с
отвращением даже подумал о нем. Тут вспомнил кстати и о -кове мосте, и о
Малой Неве, и ему опять как бы стало холодно, как давеча, когда он стоял
над водой. "Никогда в жизнь мою не любил я воды, даже в пейзажах, - подумал
он вновь и вдруг опять усмехнулся на одну странную мысль: - ведь вот,
кажется, теперь бы должно быть все равно насчет всей этой эстетики и
комфорта, а тут-то именно и разборчив стал, точно зверь, который непременно
место себе выбирает... в подобном же случае. Именно поворотить бы давеча на
Петровский! Небось темно показалось, холодно, хе! хе! Чуть ли не ощущений
приятных понадобилось!.. Кстати, зачем я свечку не затушу? (Он задул ее.) У
соседей улеглись, - подумал он, не видя света в давешней щелочке. - Ведь
вот, Марфа Петровна, вот бы теперь вам и пожаловать, и темно, и место
пригодное, и минута оригинальная. А ведь вот именно теперь-то и не
придете..."
Ему вдруг почему-то вспомнилось, как давеча, за час до исполнения
замысла над Дунечкой, он рекомендовал Раскольникову поручить ее охранению
Разумихина. "В самом деле, я, пожалуй, пуще для своего собственного задора
тогда это говорил, как и угадал Раскольников. А шельма, однако ж, этот
Раскольников! Много на себе перетащил. Большою шельмой может быть со
временем, когда вздор повыскочит, а теперь слишком уж жить ему хочется!
Насчет этого пункта этот народ - подлецы. Ну да черт с ним, как хочет, мне
что".
Ему все не спалось. Мало-помалу давешний образ Дунечки стал возникать
пред ним, и вдруг дрожь прошла по его телу. "Нет, это уж надо теперь
бросить, - подумал он, очнувшись, - надо о чем-нибудь другом думать.
Странно и смешно: ни к кому я никогда не имел большой ненависти, даже
мстить никогда особенно не желал, а ведь это дурной признак, дурной
признак! Спорить тоже не любил и не горячился - тоже дурной признак! А
сколько я ей давеча наобещал - фу, черт! А ведь, пожалуй, и перемолола бы
меня как-нибудь..." Он опять замолчал и стиснул зубы: опять образ Дунечки
появился пред ним точь-в-точь, как была она, когда, выстрелив в первый раз,
ужасно испугалась, опустила револьвер и, помертвев, смотрела на него, так
что он два раза успел бы схватить ее, а она и руки бы не подняла в защиту,
если б он сам ей не напомнил. Он вспомнил, как ему в то мгновение точно
жалко стало ее, как бы сердце сдавило ему... "Э! К черту! Опять эти мысли,
все это
щелочки и сел опять на кровать.
Оборванец, воротившийся с чаем и с телятиной, не мог удержаться, чтобы
не спросить еще раз: "не надо ли еще чего-нибудь?", и, выслушав опять ответ
отрицательный, удалился окончательно. Свидригайлов набросился на чай, чтобы
согреться, и выпил стакан, но съесть не мог ни куска, за совершенною
потерей аппетита. В нем, видимо, начиналась лихорадка. Он снял с себя
пальто, жакетку, закутался в одеяло и лег на постель. Ему было досадно:
"все бы лучше на этот раз быть здоровым", - подумал он и усмехнулся. В
комнате было душно, свечка горела тускло, на дворе шумел ветер, где-то в
углу скребла мышь, да и во всей комнате будто пахло мышами и чем-то
кожаным. Он лежал и словно грезил: мысль сменялась мыслью. Казалось, ему
очень бы хотелось хоть к чему-нибудь особенно прицепиться воображением.
"Это под окном, должно быть, какой-нибудь сад, - подумал он, - шумят
деревья; как я не люблю шум деревьев ночью, в бурю и в темноту, скверное
ощущение!" И он вспомнил, как, проходя давеча мимо Петровского парка, с
отвращением даже подумал о нем. Тут вспомнил кстати и о -кове мосте, и о
Малой Неве, и ему опять как бы стало холодно, как давеча, когда он стоял
над водой. "Никогда в жизнь мою не любил я воды, даже в пейзажах, - подумал
он вновь и вдруг опять усмехнулся на одну странную мысль: - ведь вот,
кажется, теперь бы должно быть все равно насчет всей этой эстетики и
комфорта, а тут-то именно и разборчив стал, точно зверь, который непременно
место себе выбирает... в подобном же случае. Именно поворотить бы давеча на
Петровский! Небось темно показалось, холодно, хе! хе! Чуть ли не ощущений
приятных понадобилось!.. Кстати, зачем я свечку не затушу? (Он задул ее.) У
соседей улеглись, - подумал он, не видя света в давешней щелочке. - Ведь
вот, Марфа Петровна, вот бы теперь вам и пожаловать, и темно, и место
пригодное, и минута оригинальная. А ведь вот именно теперь-то и не
придете..."
Ему вдруг почему-то вспомнилось, как давеча, за час до исполнения
замысла над Дунечкой, он рекомендовал Раскольникову поручить ее охранению
Разумихина. "В самом деле, я, пожалуй, пуще для своего собственного задора
тогда это говорил, как и угадал Раскольников. А шельма, однако ж, этот
Раскольников! Много на себе перетащил. Большою шельмой может быть со
временем, когда вздор повыскочит, а теперь слишком уж жить ему хочется!
Насчет этого пункта этот народ - подлецы. Ну да черт с ним, как хочет, мне
что".
Ему все не спалось. Мало-помалу давешний образ Дунечки стал возникать
пред ним, и вдруг дрожь прошла по его телу. "Нет, это уж надо теперь
бросить, - подумал он, очнувшись, - надо о чем-нибудь другом думать.
Странно и смешно: ни к кому я никогда не имел большой ненависти, даже
мстить никогда особенно не желал, а ведь это дурной признак, дурной
признак! Спорить тоже не любил и не горячился - тоже дурной признак! А
сколько я ей давеча наобещал - фу, черт! А ведь, пожалуй, и перемолола бы
меня как-нибудь..." Он опять замолчал и стиснул зубы: опять образ Дунечки
появился пред ним точь-в-точь, как была она, когда, выстрелив в первый раз,
ужасно испугалась, опустила револьвер и, помертвев, смотрела на него, так
что он два раза успел бы схватить ее, а она и руки бы не подняла в защиту,
если б он сам ей не напомнил. Он вспомнил, как ему в то мгновение точно
жалко стало ее, как бы сердце сдавило ему... "Э! К черту! Опять эти мысли,
все это