надо бросить, бросить!.."
Он уже забывался; лихорадочная дрожь утихала; вдруг как бы что-то
пробежало под одеялом по руке его и по ноге. Он вздрогнул: "Фу, черт, да
это чуть ли не мышь! - подумал он, - это я телятину оставил на столе..."
Ему ужасно не хотелось раскрываться, вставать, мерзнуть, но вдруг опять
что-то неприятно шоркнуло ему по ноге; он сорвал с себя одеяло и зажег
свечу. Дрожа от лихорадочного холода, нагнулся он осмотреть постель -
ничего не было; он встряхнул одеяло, и вдруг на простыню выскочила мышь. Он
бросился ловить ее; но мышь не сбегала с постели, а мелькала зигзагами во
все стороны, скользила из-под его пальцев, перебегала по руке и вдруг
юркнула под подушку; он сбросил подушку, но в одно мгновение почувствовал,
как что-то вскочило ему за пазуху, шоркает по телу, и уже за спиной, под
рубашкой. Он нервно задрожал и проснулся. В комнате было темно, он лежал на
кровати, закутавшись, как давеча, в одеяло, под окном выл ветер. "Экая
скверность!" - подумал он с досадой.
Он встал и уселся на краю постели, спиной к окну. "Лучше уж совсем не
спать", - решился он. От окна было, впрочем, холодно и сыро; не вставая с
места, он натащил на себя одеяло и закутался в него. Свечи он не зажигал.
Он ни о чем не думал, да и не хотел думать; но грезы вставали одна за
другою, мелькали отрывки мыслей, без начала и конца и без связи. Как будто
он впадал в полудремоту. Холод ли, мрак ли, сырость ли, ветер ли,
завывавший под окном и качавший деревья, вызвали в нем какую-то упорную
фантастическую наклонность и желание, - но ему все стали представляться
цветы. Ему вообразился прелестный пейзаж; светлый, теплый, почти жаркий
день, праздничный день, Троицын день. Богатый, роскошный деревенский
коттедж, в английском вкусе, весь обросший душистыми клумбами цветов,
обсаженный грядами, идущими кругом всего дома; крыльцо, увитое вьющимися
растениями, заставленное грядами роз; светлая, прохладная лестница,
устланная роскошным ковром, обставленная редкими цветами в китайских
банках. Он особенно заметил в банках с водой, на окнах, букеты белых и
нежных нарцизов, склоняющийся на своих ярко-зеленых, тучных и длинных
стеблях с сильным ароматным запахом. Ему даже отойти от них не хотелось, но
он поднялся по лестнице и вошел в большую, высокую залу, и опять и тут
везде, у окон, около растворенных дверей на террасу, на самой террасе,
везде были цветы. Полы были усыпаны свежею накошенною душистою травой, окна
были отворены, свежий, легкий, прохладный воздух проникал в комнату, птички
чирикали под окнами, а посреди залы, на покрытых белыми атласными пеленами
столах, стоял гроб. Этот гроб был обит белым граденаплем и обшит белым
густым рюшем. Гирлянды цветов обвивали его со всех сторон. Вся в цветах
лежала в нем девочка, в белом тюлевом платье, со сложенными и прижатыми на
груди, точно выточенными из мрамора, руками. Но распущенные волосы ее,
волосы светлой блондинки, были мокры; венок из роз обвивал ее голову.
Строгий и уже окостенелый профиль ее лица был тоже как бы выточен из
мрамора, но улыбка на бледных губах ее была полна какой-то недетской,
беспредельной скорби и великой жалобы. Свидригайлов знал эту девочку; ни
образа, ни зажженных свечей не было у этого гроба и не слышно было молитв.
Эта девочка была самоубийца - утопленница. Ей было только четырнадцать лет,
но это было уже разбитое сердце, и оно погубило себя, оскорбленное обидой,
ужаснувшею и удивившею это молодое, детское сознание, зал
Он уже забывался; лихорадочная дрожь утихала; вдруг как бы что-то
пробежало под одеялом по руке его и по ноге. Он вздрогнул: "Фу, черт, да
это чуть ли не мышь! - подумал он, - это я телятину оставил на столе..."
Ему ужасно не хотелось раскрываться, вставать, мерзнуть, но вдруг опять
что-то неприятно шоркнуло ему по ноге; он сорвал с себя одеяло и зажег
свечу. Дрожа от лихорадочного холода, нагнулся он осмотреть постель -
ничего не было; он встряхнул одеяло, и вдруг на простыню выскочила мышь. Он
бросился ловить ее; но мышь не сбегала с постели, а мелькала зигзагами во
все стороны, скользила из-под его пальцев, перебегала по руке и вдруг
юркнула под подушку; он сбросил подушку, но в одно мгновение почувствовал,
как что-то вскочило ему за пазуху, шоркает по телу, и уже за спиной, под
рубашкой. Он нервно задрожал и проснулся. В комнате было темно, он лежал на
кровати, закутавшись, как давеча, в одеяло, под окном выл ветер. "Экая
скверность!" - подумал он с досадой.
Он встал и уселся на краю постели, спиной к окну. "Лучше уж совсем не
спать", - решился он. От окна было, впрочем, холодно и сыро; не вставая с
места, он натащил на себя одеяло и закутался в него. Свечи он не зажигал.
Он ни о чем не думал, да и не хотел думать; но грезы вставали одна за
другою, мелькали отрывки мыслей, без начала и конца и без связи. Как будто
он впадал в полудремоту. Холод ли, мрак ли, сырость ли, ветер ли,
завывавший под окном и качавший деревья, вызвали в нем какую-то упорную
фантастическую наклонность и желание, - но ему все стали представляться
цветы. Ему вообразился прелестный пейзаж; светлый, теплый, почти жаркий
день, праздничный день, Троицын день. Богатый, роскошный деревенский
коттедж, в английском вкусе, весь обросший душистыми клумбами цветов,
обсаженный грядами, идущими кругом всего дома; крыльцо, увитое вьющимися
растениями, заставленное грядами роз; светлая, прохладная лестница,
устланная роскошным ковром, обставленная редкими цветами в китайских
банках. Он особенно заметил в банках с водой, на окнах, букеты белых и
нежных нарцизов, склоняющийся на своих ярко-зеленых, тучных и длинных
стеблях с сильным ароматным запахом. Ему даже отойти от них не хотелось, но
он поднялся по лестнице и вошел в большую, высокую залу, и опять и тут
везде, у окон, около растворенных дверей на террасу, на самой террасе,
везде были цветы. Полы были усыпаны свежею накошенною душистою травой, окна
были отворены, свежий, легкий, прохладный воздух проникал в комнату, птички
чирикали под окнами, а посреди залы, на покрытых белыми атласными пеленами
столах, стоял гроб. Этот гроб был обит белым граденаплем и обшит белым
густым рюшем. Гирлянды цветов обвивали его со всех сторон. Вся в цветах
лежала в нем девочка, в белом тюлевом платье, со сложенными и прижатыми на
груди, точно выточенными из мрамора, руками. Но распущенные волосы ее,
волосы светлой блондинки, были мокры; венок из роз обвивал ее голову.
Строгий и уже окостенелый профиль ее лица был тоже как бы выточен из
мрамора, но улыбка на бледных губах ее была полна какой-то недетской,
беспредельной скорби и великой жалобы. Свидригайлов знал эту девочку; ни
образа, ни зажженных свечей не было у этого гроба и не слышно было молитв.
Эта девочка была самоубийца - утопленница. Ей было только четырнадцать лет,
но это было уже разбитое сердце, и оно погубило себя, оскорбленное обидой,
ужаснувшею и удивившею это молодое, детское сознание, зал