а босу ногу, были так мокры, как будто всю ночь пролежали в
луже. Раздев, он положил ее на постель, накрыл и закутал совсем с головой в
одеяло. Она тотчас заснула. Кончив все, он опять угрюмо задумался.
"Вот еще вздумал связаться! - решил он вдруг с тяжелым и злобным
ощущением. - Какой вздор!" В досаде взял он свечу, чтоб идти и отыскать во
что бы то ни стало оборванца и поскорее уйти отсюда. "Эх, девчонка!" -
подумал он с проклятием, уже растворяя дверь, но вернулся еще раз
посмотреть на девочку, спит ли она и как она спит? Он осторожно приподнял
одеяло. Девочка спала крепким и блаженным сном. Она согрелась под одеялом,
и краска уже разлилась по ее бледным щечкам. Но странно: эта краска
обозначалась как бы ярче и сильнее, чем мог быть обыкновенный детский
румянец. "Это лихорадочный румянец", - подумал Свидригайлов, это - точно
румянец от вина, точно как будто ей дали выпить целый стакан. Алые губки
точно горят, пышут; но что это? Ему вдруг показалось, что длинные черные
ресницы ее как будто вздрагивают и мигают, как бы приподнимаются, и из-под
них выглядывает лукавый, острый, какой-то недетски-подмигивающий глазок,
точно девочка не спит и притворяется. Да, так и есть: ее губки раздвигаются
в улыбку; кончики губок вздрагивают, как бы еще сдерживаясь. Но вот уже она
совсем перестала сдерживаться; это уже смех, явный смех; что-то нахальное,
вызывающее светится в этом совсем не детском лице; это разврат, это лицо
камелии, нахальное лицо продажной камелии из француженок. Вот, уже совсем
не таясь, открываются оба глаза: они обводят его огненным и бесстыдным
взглядом, они зовут его, смеются... Что-то бесконечно безобразное и
оскорбительное было в этом смехе, в этих глазах, во всей этой мерзости в
лице ребенка. "Как! пятилетняя!.. - прошептал в настоящем ужасе
Свидригайлов, - это... что ж это такое?" Но вот она уже совсем
поворачивается к нему всем пылающим личиком, простирает руки... "А,
проклятая"! - вскричал в ужасе Свидригайлов, занося над ней руку... Но в ту
же минуту проснулся.
Он на той же постели, также закутанный в одеяло; свеча не зажжена, а
уж в окнах белеет полный день.
"Кошемар во всю ночь!" Он злобно приподнялся, чувствуя, что весь
разбит; кости его болели. На дворе совершенно густой туман и ничего
разглядеть нельзя. Час пятый в исходе; проспал! Он встал и надел свою
жакетку и пальто, еще сырые. Нащупав в кармане револьвер, он вынул его и
поправил капсюль; потом сел, вынул из кармана записную книжку и на
заглавном, самом заметном листке, написал крупно несколько строк. Перечитав
их, он задумался, облокотясь на стол. Револьвер и записная книжка лежали
тут же, у локтя. Проснувшиеся мухи лепились на нетронутую порцию телятины,
стоявшую тут же на столе. Он долго смотрел на них и, наконец, свободною
правою рукой начал ловить одну муху. Долго истощался он в усилиях, но никак
не мог поймать. Наконец, поймав себя на этом интересном занятии, очнулся,
вздрогнул, встал и решительно пошел из комнаты. Через минуту он был на
улице.
Молочный, густой туман лежал над городом. Свидригайлов пошел по
скользкой, грязной деревянной мостовой, по направлению к Малой Неве. Ему
мерещились высоко поднявшаяся за ночь вода Малой Невы, Петровский остров,
мокрые дорожки, мокрая трава, мокрые деревья и кусты и, наконец, тот самый
куст... С досадой стал он рассматривать дома, чтобы думать о чем-нибудь
другом. Ни прохожего, ни извозчика не встречалось по проспекту. Уныло и
грязно смотре
луже. Раздев, он положил ее на постель, накрыл и закутал совсем с головой в
одеяло. Она тотчас заснула. Кончив все, он опять угрюмо задумался.
"Вот еще вздумал связаться! - решил он вдруг с тяжелым и злобным
ощущением. - Какой вздор!" В досаде взял он свечу, чтоб идти и отыскать во
что бы то ни стало оборванца и поскорее уйти отсюда. "Эх, девчонка!" -
подумал он с проклятием, уже растворяя дверь, но вернулся еще раз
посмотреть на девочку, спит ли она и как она спит? Он осторожно приподнял
одеяло. Девочка спала крепким и блаженным сном. Она согрелась под одеялом,
и краска уже разлилась по ее бледным щечкам. Но странно: эта краска
обозначалась как бы ярче и сильнее, чем мог быть обыкновенный детский
румянец. "Это лихорадочный румянец", - подумал Свидригайлов, это - точно
румянец от вина, точно как будто ей дали выпить целый стакан. Алые губки
точно горят, пышут; но что это? Ему вдруг показалось, что длинные черные
ресницы ее как будто вздрагивают и мигают, как бы приподнимаются, и из-под
них выглядывает лукавый, острый, какой-то недетски-подмигивающий глазок,
точно девочка не спит и притворяется. Да, так и есть: ее губки раздвигаются
в улыбку; кончики губок вздрагивают, как бы еще сдерживаясь. Но вот уже она
совсем перестала сдерживаться; это уже смех, явный смех; что-то нахальное,
вызывающее светится в этом совсем не детском лице; это разврат, это лицо
камелии, нахальное лицо продажной камелии из француженок. Вот, уже совсем
не таясь, открываются оба глаза: они обводят его огненным и бесстыдным
взглядом, они зовут его, смеются... Что-то бесконечно безобразное и
оскорбительное было в этом смехе, в этих глазах, во всей этой мерзости в
лице ребенка. "Как! пятилетняя!.. - прошептал в настоящем ужасе
Свидригайлов, - это... что ж это такое?" Но вот она уже совсем
поворачивается к нему всем пылающим личиком, простирает руки... "А,
проклятая"! - вскричал в ужасе Свидригайлов, занося над ней руку... Но в ту
же минуту проснулся.
Он на той же постели, также закутанный в одеяло; свеча не зажжена, а
уж в окнах белеет полный день.
"Кошемар во всю ночь!" Он злобно приподнялся, чувствуя, что весь
разбит; кости его болели. На дворе совершенно густой туман и ничего
разглядеть нельзя. Час пятый в исходе; проспал! Он встал и надел свою
жакетку и пальто, еще сырые. Нащупав в кармане револьвер, он вынул его и
поправил капсюль; потом сел, вынул из кармана записную книжку и на
заглавном, самом заметном листке, написал крупно несколько строк. Перечитав
их, он задумался, облокотясь на стол. Револьвер и записная книжка лежали
тут же, у локтя. Проснувшиеся мухи лепились на нетронутую порцию телятины,
стоявшую тут же на столе. Он долго смотрел на них и, наконец, свободною
правою рукой начал ловить одну муху. Долго истощался он в усилиях, но никак
не мог поймать. Наконец, поймав себя на этом интересном занятии, очнулся,
вздрогнул, встал и решительно пошел из комнаты. Через минуту он был на
улице.
Молочный, густой туман лежал над городом. Свидригайлов пошел по
скользкой, грязной деревянной мостовой, по направлению к Малой Неве. Ему
мерещились высоко поднявшаяся за ночь вода Малой Невы, Петровский остров,
мокрые дорожки, мокрая трава, мокрые деревья и кусты и, наконец, тот самый
куст... С досадой стал он рассматривать дома, чтобы думать о чем-нибудь
другом. Ни прохожего, ни извозчика не встречалось по проспекту. Уныло и
грязно смотре