? Нет, мрачный: вреда
не делаю, и сижу в углу; иной раз три дня не разговорят. А Ресслих эта
шельма, я вам скажу, она ведь что в уме держит: я наскучу, жену-то брошу и
уеду, а жена ей достанется, она ее и пустит в оборот; в нашем слою то есть,
да повыше. Есть, говорит, один такой расслабленный отец, отставной
чиновник, в кресле сидит и третий год ногами не двигается. Есть, говорит, и
мать, дама рассудительная, мамаша-то. Сын где-то в губернии служит, не
помогает. Дочь вышла замуж и не навещает, а на руках два маленьких
племянника (своих-то мало), да взяли, не кончив курса, из гимназии девочку,
дочь свою последнюю, через месяц только что шестнадцать лет минет, значит,
через месяц ее и выдавать можно. Это за меня-то. Мы поехали; как это у них
смешно; представляюсь: помещик, вдовец, известной фамилии, с такими-то
связями, с капиталом, - ну что ж, что мне пятьдесят, а той и шестнадцати
нет? Кто ж на это смотрит? Ну а ведь заманчиво, а? Ведь заманчиво, ха! ха!
Посмотрели бы вы, как я разговорился с папашей и мамашей! Заплатить надо,
чтобы только посмотреть на меня в это время. Выходит она, приседает, ну
можете себе представить, еще в коротеньком платьице, неразвернувшийся
бутончик, краснеет, вспыхивает, как заря (сказали ей, конечно). Не знаю,
как вы насчет женских личек, но, по-моему, эти шестнадцать лет, эти детские
еще глазки, эта робость и слезинки стыдливости, - по-моему, это лучше
красоты, а она еще к тому ж и собой картинка. Светленькие волосики, в
маленькие локончики барашком взбитые, губки пухленькие, аленькие, ножки -
прелесть!.. Ну, познакомились, я объявил, что спешу по домашним
обстоятельствам, и на другой же день, третьего дня то есть, нас и
благословили. С тех пор, как приеду, так сейчас ее к себе на колени, да так
и не спускаю... Ну, вспыхнет, как заря, а я целую поминутно; мамаша-то,
разумеется, внушает, что это, дескать, твой муж и что это так требуется,
одним словом, малина! И это состояние теперешнее, жениховское, право, может
быть, лучше и мужнего. Тут что называется la nature et la verite! Ха-ха! Я
с нею раза два переговаривал - куда не глупа девчонка; иной раз так
украдкой на меня взглянет - ажно прожжет. А знаете, у ней личико вроде
Рафаэлевой Мадонны. Ведь у Сикстинской Мадонны лицо фантастическое, лицо
скорбной юродивой, вам это не бросилось в глаза? Ну, так в этом роде.
Только что нас благословили, я на другой день на полторы тысячи и привез:
бриллиантовый убор один, жемчужный другой да серебряную дамскую туалетную
шкатулку - вот какой величины, со всякими разностями, так даже у ней, у
мадонны-то, личико зарделось. Посадил я ее вчера на колени, да, должно
быть, уж очень бесцеремонно, - вся вспыхнула и слезинки брызнули, да
выдать-то не хочет, сама вся горит. Ушли все на минуту, мы с нею как есть
одни остались, вдруг бросается мне на шею ( сама в первый раз), обнимает
меня обеими ручонками, целует и клянется, что она будет мне послушною,
верною и доброю женой, что она сделает меня счастливым, что она употребит
всю жизнь, всякую минуту своей жизни, всем пожертвует, а за все это желает
иметь от меня только одно мое уважение и более мне, говорит, "ничего,
ничего не надо, никаких подарков!" Согласитесь, сами, что выслушать
подобное признание наедине от такого шестнадцатилетнего ангелочка, в
тюлевом платьице, со взбитыми локончиками, с краскою девичьего стыда и со
слезинками энтузиазма в глазах, - согласитесь сами, оно довольно заманчиво.
Ведь заманчиво? Ведь стоит чего-ниб
не делаю, и сижу в углу; иной раз три дня не разговорят. А Ресслих эта
шельма, я вам скажу, она ведь что в уме держит: я наскучу, жену-то брошу и
уеду, а жена ей достанется, она ее и пустит в оборот; в нашем слою то есть,
да повыше. Есть, говорит, один такой расслабленный отец, отставной
чиновник, в кресле сидит и третий год ногами не двигается. Есть, говорит, и
мать, дама рассудительная, мамаша-то. Сын где-то в губернии служит, не
помогает. Дочь вышла замуж и не навещает, а на руках два маленьких
племянника (своих-то мало), да взяли, не кончив курса, из гимназии девочку,
дочь свою последнюю, через месяц только что шестнадцать лет минет, значит,
через месяц ее и выдавать можно. Это за меня-то. Мы поехали; как это у них
смешно; представляюсь: помещик, вдовец, известной фамилии, с такими-то
связями, с капиталом, - ну что ж, что мне пятьдесят, а той и шестнадцати
нет? Кто ж на это смотрит? Ну а ведь заманчиво, а? Ведь заманчиво, ха! ха!
Посмотрели бы вы, как я разговорился с папашей и мамашей! Заплатить надо,
чтобы только посмотреть на меня в это время. Выходит она, приседает, ну
можете себе представить, еще в коротеньком платьице, неразвернувшийся
бутончик, краснеет, вспыхивает, как заря (сказали ей, конечно). Не знаю,
как вы насчет женских личек, но, по-моему, эти шестнадцать лет, эти детские
еще глазки, эта робость и слезинки стыдливости, - по-моему, это лучше
красоты, а она еще к тому ж и собой картинка. Светленькие волосики, в
маленькие локончики барашком взбитые, губки пухленькие, аленькие, ножки -
прелесть!.. Ну, познакомились, я объявил, что спешу по домашним
обстоятельствам, и на другой же день, третьего дня то есть, нас и
благословили. С тех пор, как приеду, так сейчас ее к себе на колени, да так
и не спускаю... Ну, вспыхнет, как заря, а я целую поминутно; мамаша-то,
разумеется, внушает, что это, дескать, твой муж и что это так требуется,
одним словом, малина! И это состояние теперешнее, жениховское, право, может
быть, лучше и мужнего. Тут что называется la nature et la verite! Ха-ха! Я
с нею раза два переговаривал - куда не глупа девчонка; иной раз так
украдкой на меня взглянет - ажно прожжет. А знаете, у ней личико вроде
Рафаэлевой Мадонны. Ведь у Сикстинской Мадонны лицо фантастическое, лицо
скорбной юродивой, вам это не бросилось в глаза? Ну, так в этом роде.
Только что нас благословили, я на другой день на полторы тысячи и привез:
бриллиантовый убор один, жемчужный другой да серебряную дамскую туалетную
шкатулку - вот какой величины, со всякими разностями, так даже у ней, у
мадонны-то, личико зарделось. Посадил я ее вчера на колени, да, должно
быть, уж очень бесцеремонно, - вся вспыхнула и слезинки брызнули, да
выдать-то не хочет, сама вся горит. Ушли все на минуту, мы с нею как есть
одни остались, вдруг бросается мне на шею ( сама в первый раз), обнимает
меня обеими ручонками, целует и клянется, что она будет мне послушною,
верною и доброю женой, что она сделает меня счастливым, что она употребит
всю жизнь, всякую минуту своей жизни, всем пожертвует, а за все это желает
иметь от меня только одно мое уважение и более мне, говорит, "ничего,
ничего не надо, никаких подарков!" Согласитесь, сами, что выслушать
подобное признание наедине от такого шестнадцатилетнего ангелочка, в
тюлевом платьице, со взбитыми локончиками, с краскою девичьего стыда и со
слезинками энтузиазма в глазах, - согласитесь сами, оно довольно заманчиво.
Ведь заманчиво? Ведь стоит чего-ниб