вот в этом-то и беда.
Впрочем, чтобы беспристрастно судить о некоторых людях, нужно заранее
отказаться от иных предвзятых взглядов и от обыденной привычки к
обыкновенно окружающим нас людям и предметам. На ваше суждение, более чем
на чье-нибудь, я имею право надеяться. Может быть, вы уже очень много
слышали о Марфе Петровне смешного и нелепого. Действительно, у ней были
иные весьма смешные привычки; но скажу вам прямо, что я искренне сожалею о
бесчисленных горестях, которых я был причиной. Ну и довольно, кажется, для
весьма приличного oraison funebre нежнейшей жене нежнейшего мужа. В случаях
наших ссор я, большею частию, молчал и не раздражался, и это
джентльменничанье всегда почти достигало цели; оно на нее влияло, и ей даже
нравилось; бывали случаи, что она мною даже гордилась. Но сестрицы вашей
все-таки не вынесла. И каким образом это случилось, что она рискнула взять
такую раскрасавицу в свой дом, в гувернантки! Я объясняю тем, что Марфа
Петровна была женщина пламенная и восприимчивая и что, просто-запросто, она
сама влюбилась, - буквально влюбилась, - в вашу сестрицу. Ну да и
Авдотья-то Романовна! Я очень хорошо понял, с первого взгляда, что тут дело
плохо и, - что вы думаете? - решился было и глаз не подымать на нее. Но
Авдотья Романовна сама сделала первый шаг - верите или нет? Верите ли вы
тоже, что Марфа Петровна до того доходила, что даже на меня сердилась
сначала за мое всегдашнее молчание о вашей сестре, за то, что я так
равнодушен на ее беспрерывные и влюбленные отзывы об Авдотье Романовне? Сам
не понимаю, чего ей хотелось! Ну, уж конечно, Марфа Петровна рассказала
Авдотье Романовне обо мне всю подноготную. У нее была несчастная черта,
решительно всем рассказывать все наши семейные тайны и всем беспрерывно на
меня жаловаться; как же было пропустить такого нового и прекрасного друга?
Полагаю, что у них и разговору иного не было, как обо мне, и, уж без
сомнения, Авдотье Романовне стали известны все эти мрачные, таинственные
сказки, которые мне приписывают... Бьюсь об заклад, что вы уж что-нибудь в
этом роде тоже слышали?
- Слышал. Лужин обвинил вас, что вы даже были причиной смерти ребенка.
Правда это?
- Сделайте одолжение, оставьте все эти пошлости в покое, - с
отвращением и брюзгливо отговорился Свидригайлов, - если вы так непременно
захотите узнать обо всей этой бессмыслице, то я когда-нибудь расскажу вам
особо, а теперь...
- Говорили тоже о каком-то вашем лакее в деревне и что будто бы вы
были тоже чему-то причиной.
- Сделайте одолжение, довольно! - перебил опять с явным нетерпением
Свидригайлов.
- Это не тот ли лакей, который вам после смерти трубку приходил
набивать... еще сами мне рассказывали? - раздражался все более и более
Раскольников.
Свидригайлов внимательно поглядывал на Раскольникова, и тому
показалось, что во взгляде этом блеснула мгновенно, как молния, злобная
усмешка, но Свидригайлов удержался и весьма вежливо отвечал:
- Это тот самый. Я вижу, что вас тоже все это чрезвычайно интересует,
и почту за долг, при первом удобном случае, по всем пунктам удовлетворить
ваше любопытство. Черт возьми! Я вижу, что действительно могу показаться
кому-нибудь лицом романическим! Судите же, до какой степени я обязан после
того благодарить покойницу Марфу Петровну за то, что она наговорила вашей
сестрице обо мне столько таинственного и любопытного. Не смею судить о
впечатлении: но, во всяком случае, это было для меня выгодно.
Впрочем, чтобы беспристрастно судить о некоторых людях, нужно заранее
отказаться от иных предвзятых взглядов и от обыденной привычки к
обыкновенно окружающим нас людям и предметам. На ваше суждение, более чем
на чье-нибудь, я имею право надеяться. Может быть, вы уже очень много
слышали о Марфе Петровне смешного и нелепого. Действительно, у ней были
иные весьма смешные привычки; но скажу вам прямо, что я искренне сожалею о
бесчисленных горестях, которых я был причиной. Ну и довольно, кажется, для
весьма приличного oraison funebre нежнейшей жене нежнейшего мужа. В случаях
наших ссор я, большею частию, молчал и не раздражался, и это
джентльменничанье всегда почти достигало цели; оно на нее влияло, и ей даже
нравилось; бывали случаи, что она мною даже гордилась. Но сестрицы вашей
все-таки не вынесла. И каким образом это случилось, что она рискнула взять
такую раскрасавицу в свой дом, в гувернантки! Я объясняю тем, что Марфа
Петровна была женщина пламенная и восприимчивая и что, просто-запросто, она
сама влюбилась, - буквально влюбилась, - в вашу сестрицу. Ну да и
Авдотья-то Романовна! Я очень хорошо понял, с первого взгляда, что тут дело
плохо и, - что вы думаете? - решился было и глаз не подымать на нее. Но
Авдотья Романовна сама сделала первый шаг - верите или нет? Верите ли вы
тоже, что Марфа Петровна до того доходила, что даже на меня сердилась
сначала за мое всегдашнее молчание о вашей сестре, за то, что я так
равнодушен на ее беспрерывные и влюбленные отзывы об Авдотье Романовне? Сам
не понимаю, чего ей хотелось! Ну, уж конечно, Марфа Петровна рассказала
Авдотье Романовне обо мне всю подноготную. У нее была несчастная черта,
решительно всем рассказывать все наши семейные тайны и всем беспрерывно на
меня жаловаться; как же было пропустить такого нового и прекрасного друга?
Полагаю, что у них и разговору иного не было, как обо мне, и, уж без
сомнения, Авдотье Романовне стали известны все эти мрачные, таинственные
сказки, которые мне приписывают... Бьюсь об заклад, что вы уж что-нибудь в
этом роде тоже слышали?
- Слышал. Лужин обвинил вас, что вы даже были причиной смерти ребенка.
Правда это?
- Сделайте одолжение, оставьте все эти пошлости в покое, - с
отвращением и брюзгливо отговорился Свидригайлов, - если вы так непременно
захотите узнать обо всей этой бессмыслице, то я когда-нибудь расскажу вам
особо, а теперь...
- Говорили тоже о каком-то вашем лакее в деревне и что будто бы вы
были тоже чему-то причиной.
- Сделайте одолжение, довольно! - перебил опять с явным нетерпением
Свидригайлов.
- Это не тот ли лакей, который вам после смерти трубку приходил
набивать... еще сами мне рассказывали? - раздражался все более и более
Раскольников.
Свидригайлов внимательно поглядывал на Раскольникова, и тому
показалось, что во взгляде этом блеснула мгновенно, как молния, злобная
усмешка, но Свидригайлов удержался и весьма вежливо отвечал:
- Это тот самый. Я вижу, что вас тоже все это чрезвычайно интересует,
и почту за долг, при первом удобном случае, по всем пунктам удовлетворить
ваше любопытство. Черт возьми! Я вижу, что действительно могу показаться
кому-нибудь лицом романическим! Судите же, до какой степени я обязан после
того благодарить покойницу Марфу Петровну за то, что она наговорила вашей
сестрице обо мне столько таинственного и любопытного. Не смею судить о
впечатлении: но, во всяком случае, это было для меня выгодно.