дая, удивительно эту
сцену осилил. Все ведь это одно к одному-с, одно к одному-с, Родион
Романыч, голубчик! Ну как тут было не повернуться в известную сторону? Изо
ста кроликов никогда не составится лошадь, изо ста подозрений никогда не
составится доказательства, ведь вот как одна английская пословица говорит,
да ведь это только благоразумие-с, а со страстями-то, со страстями
попробуйте справиться, потому и следователь человек-с. Вспомнил тут я и
вашу статейку, в журнальце-то, помните, еще в первое-то ваше посещение в
подробности о ней говорили. Я тогда поглумился, но это для того, чтобы вас
на дальнейшее вызвать. Повторяю, нетерпеливы и больны вы очень, Родион
Романыч. Что вы смелы, заносчивы, серьезны и ... чувствовали, много уж
чувствовали, все это я давно уж знал-с. Мне все эти ощущения знакомы, и
статейку вашу я прочел как знакомую. В бессонные ночи и в исступлении она
замышлялась, с подыманием и стуканьем сердца, с энтузиазмом подавленным. А
опасен этот подавленный, гордый энтузиазм в молодежи! Я тогда поглумился, а
теперь вам скажу, что ужасно люблю вообще, то есть как любитель, эту
первую, юную, горячую пробу пера. Дым, туман, струна звенит в тумане.
Статья ваша нелепа и фантастична, но в ней мелькает такая искренность, в
ней гордость юная и неподкупная, в ней смелость отчаяния; она мрачная
статья-с, да это хорошо-с. Статейку вашу я прочел, да и отложил, и... как
отложил ее тогда, да и подумал: "Ну, с этим человеком так не пройдет!" Ну,
так как же, скажите теперь, после такого предыдущего не увлечься было
последующим! Ах, господи! да разве я говорю что-нибудь? Разве я что-нибудь
теперь утверждаю? Я тогда только заметил. Чего тут, думаю? Тут ничего, то
есть ровно ничего, и, может быть, в высшей степени ничего. Да и увлекаться
этак мне, следователю, совсем даже неприлично: у меня вон Миколка на руках,
и уже с фактами, - там как хотите: а факты! И тоже свою психологию
подводит; им надо позаняться; потому тут дело жизни и смерти. Для чего я
вам теперь все это объясняю? А чтобы вы знали и с вашим умом и сердцем не
обвиняли меня за мое злобное тогдашнее поведение. Не злобное-с, искренно
говорю-с, хе-хе! Вы что думаете: я у вас тогда не был с обыском? Был-с,
был-с, хе-хе, был-с, когда вы вот здесь больной в постельке лежали. Не
официально и не своим лицом, а был-с. Да последнего волоска у вас, в
квартире, было осмотрено, по первым даже следам; но - umsonst! Думаю:
теперь этот человек придет, сам придет, и очень скоро; коль виноват, так уж
непременно придет. Другой не придет, а этот придет. А помните, как господин
Разумихин начал вам проговариваться? Это мы устроили с тем, чтобы вас
взволновать, потому мы нарочно и пустили слух, чтоб он вам проговорился, а
господин Разумихин такой человек, что негодования не выдержит. Господину
Заметову прежде всего ваш гнев и ваша открытая смелость в глаза бросилась:
ну как это в трактире вдруг брякнуть: "Я убил!" Слишком смело-с, слишком
дерзко-с, и если, думаю, он виноват, то это страшный боец! Так тогда и
подумал-с. Жду-с! Жду вас изо всех сил, а Заметова вы тогда просто
придавили и... ведь в том-то и штука, что вся эта проклятая психология о
двух концах! Ну, так жду я вас, смотрю, а вас бог и дает - идете! Так у
меня и стукнуло сердце. Эх! Ну зачем вам было тогда приходить? Смех-то,
смех-то ваш, как вошли тогда, помните, ведь вот точно сквозь стекло я все
тогда угадал, а не жди я вас таким особенным образом, и в смехе вашем
ничего бы не заметил. Вот о
сцену осилил. Все ведь это одно к одному-с, одно к одному-с, Родион
Романыч, голубчик! Ну как тут было не повернуться в известную сторону? Изо
ста кроликов никогда не составится лошадь, изо ста подозрений никогда не
составится доказательства, ведь вот как одна английская пословица говорит,
да ведь это только благоразумие-с, а со страстями-то, со страстями
попробуйте справиться, потому и следователь человек-с. Вспомнил тут я и
вашу статейку, в журнальце-то, помните, еще в первое-то ваше посещение в
подробности о ней говорили. Я тогда поглумился, но это для того, чтобы вас
на дальнейшее вызвать. Повторяю, нетерпеливы и больны вы очень, Родион
Романыч. Что вы смелы, заносчивы, серьезны и ... чувствовали, много уж
чувствовали, все это я давно уж знал-с. Мне все эти ощущения знакомы, и
статейку вашу я прочел как знакомую. В бессонные ночи и в исступлении она
замышлялась, с подыманием и стуканьем сердца, с энтузиазмом подавленным. А
опасен этот подавленный, гордый энтузиазм в молодежи! Я тогда поглумился, а
теперь вам скажу, что ужасно люблю вообще, то есть как любитель, эту
первую, юную, горячую пробу пера. Дым, туман, струна звенит в тумане.
Статья ваша нелепа и фантастична, но в ней мелькает такая искренность, в
ней гордость юная и неподкупная, в ней смелость отчаяния; она мрачная
статья-с, да это хорошо-с. Статейку вашу я прочел, да и отложил, и... как
отложил ее тогда, да и подумал: "Ну, с этим человеком так не пройдет!" Ну,
так как же, скажите теперь, после такого предыдущего не увлечься было
последующим! Ах, господи! да разве я говорю что-нибудь? Разве я что-нибудь
теперь утверждаю? Я тогда только заметил. Чего тут, думаю? Тут ничего, то
есть ровно ничего, и, может быть, в высшей степени ничего. Да и увлекаться
этак мне, следователю, совсем даже неприлично: у меня вон Миколка на руках,
и уже с фактами, - там как хотите: а факты! И тоже свою психологию
подводит; им надо позаняться; потому тут дело жизни и смерти. Для чего я
вам теперь все это объясняю? А чтобы вы знали и с вашим умом и сердцем не
обвиняли меня за мое злобное тогдашнее поведение. Не злобное-с, искренно
говорю-с, хе-хе! Вы что думаете: я у вас тогда не был с обыском? Был-с,
был-с, хе-хе, был-с, когда вы вот здесь больной в постельке лежали. Не
официально и не своим лицом, а был-с. Да последнего волоска у вас, в
квартире, было осмотрено, по первым даже следам; но - umsonst! Думаю:
теперь этот человек придет, сам придет, и очень скоро; коль виноват, так уж
непременно придет. Другой не придет, а этот придет. А помните, как господин
Разумихин начал вам проговариваться? Это мы устроили с тем, чтобы вас
взволновать, потому мы нарочно и пустили слух, чтоб он вам проговорился, а
господин Разумихин такой человек, что негодования не выдержит. Господину
Заметову прежде всего ваш гнев и ваша открытая смелость в глаза бросилась:
ну как это в трактире вдруг брякнуть: "Я убил!" Слишком смело-с, слишком
дерзко-с, и если, думаю, он виноват, то это страшный боец! Так тогда и
подумал-с. Жду-с! Жду вас изо всех сил, а Заметова вы тогда просто
придавили и... ведь в том-то и штука, что вся эта проклятая психология о
двух концах! Ну, так жду я вас, смотрю, а вас бог и дает - идете! Так у
меня и стукнуло сердце. Эх! Ну зачем вам было тогда приходить? Смех-то,
смех-то ваш, как вошли тогда, помните, ведь вот точно сквозь стекло я все
тогда угадал, а не жди я вас таким особенным образом, и в смехе вашем
ничего бы не заметил. Вот о