мне, поскорее, поскорее!.. - металась она ко всем.
- За доктором пошлите... О господи!
Стараниями чиновника дело это уладилось, даже городовой помогал
переносить Катерину Ивановну. Внесли ее к Соне почти замертво и положили на
постель. Кровотечение еще продолжалось, но она как бы начинала приходить в
себя. В комнату вошли разом, кроме Сони, Раскольников и Лебезятников,
чиновник и городовой, разогнавший предварительно толпу, из которой
некоторые провожали до самых дверей. Полечка ввела, держа за руки, Колю и
Леню, дрожавших и плакавших. Сошлись и от Капернаумовых: сам он, хромой и
кривой, странного вида человек с щетинистыми, торчком стоящими волосами и
бакенбардами; жена его, имевшая какой-то раз навсегда испуганный вид, и
несколько их детей, с одеревенелыми от постоянного удивления лицами и с
раскрытыми ртами. Между всею этою публикой появился вдруг и Свидригайлов.
Раскольников с удивлением посмотрел на него, не понимая, откуда он явился,
и не помня его в толпе.
Говорили про доктора и про священника. Чиновник хотя и шепнул
Раскольникову, что, кажется, доктор теперь уже лишнее, но распорядился
послать. Побежал сам Капернаумов.
Между тем Катерина Ивановна отдышалась, на время кровь отошла. Она
смотрела болезненным, но пристальным и проницающим взглядом на бледную и
трепещущую Соню, отиравшую ей платком капли пота со лба; наконец, попросила
приподнять себя. Ее посадили на постели, придерживая с обеих сторон.
- Дети где? - спросила она слабым голосом. - Ты привела их, Поля? О
глупые!.. Ну чего вы побежали... Ох!
Кровь еще покрывала ее иссохшие губы. Она повела кругом глазами,
осматриваясь:
- Так вот ты как живешь, Соня! Ни разу-то я у тебя не была...
привелось...
Она с страданием посмотрела на нее:
- Иссосали мы тебя, Соня... Поля, Леня, Коля, подите сюда... Ну, вот
они, Соня, все, бери их... с рук на руки... а с меня довольно!.. Кончен
бал! Г'а!.. Опустите меня, дайте хоть помереть спокойно...
Ее опустили опять на подушку.
- Что? Священника?.. Не надо... Где у вас лишний целковый?.. На мне
нет грехов!.. Бог и без того должен простить... Сам знает, как я
страдала!.. А не простит, так и не надо!..
Беспокойный бред охватывал ее более и более. Порой она вздрагивала,
обводила кругом глазами, узнавала всех на минуту; но тотчас же сознание
снова сменялось бредом. Она хрипло и трудно дышала, что-то как будто
клокотало в горле.
- Я говорю ему: "Ваше превосходительство!.." - выкрикивала она,
отдыхиваясь после каждого слова, - эта Амалия Людвиговна... ах! Леня, Коля!
ручки в боки, скорей, скорей, глиссе-глиссе, па-де-баск! Стучи ножками...
Будь грациозный ребенок.
Du hast Diamanten und Perlen...
Как дальше-то? Вот бы спеть...
Du hast die schonsten Augen,
Madchen, was willst du mehr?
Ну да, как не так! was willst du mehr, - выдумает же, болван!.. Ах да, вот
еще:
В полдневный жар, в долине Дагестана...
Ах, как я любила... Я до обожания любила этот романс, Полечка!.. знаешь,
твой отец... еще женихом певал... О, дни!.. Вот бы, вот бы нам спеть! Ну
как же, как же... вот я и забыла... да напомните же, как же? - Она была в
чрезвычайном волнении и усиливалась приподняться. Наконец, страшным,
хриплым, надрывающимся голосом она начала, вскрикивая и задыхаясь на каждом
слове, с видом какого-то возраставшего испуга:
В полдневный жар!.. в долине!.. Дагестана!.
- За доктором пошлите... О господи!
Стараниями чиновника дело это уладилось, даже городовой помогал
переносить Катерину Ивановну. Внесли ее к Соне почти замертво и положили на
постель. Кровотечение еще продолжалось, но она как бы начинала приходить в
себя. В комнату вошли разом, кроме Сони, Раскольников и Лебезятников,
чиновник и городовой, разогнавший предварительно толпу, из которой
некоторые провожали до самых дверей. Полечка ввела, держа за руки, Колю и
Леню, дрожавших и плакавших. Сошлись и от Капернаумовых: сам он, хромой и
кривой, странного вида человек с щетинистыми, торчком стоящими волосами и
бакенбардами; жена его, имевшая какой-то раз навсегда испуганный вид, и
несколько их детей, с одеревенелыми от постоянного удивления лицами и с
раскрытыми ртами. Между всею этою публикой появился вдруг и Свидригайлов.
Раскольников с удивлением посмотрел на него, не понимая, откуда он явился,
и не помня его в толпе.
Говорили про доктора и про священника. Чиновник хотя и шепнул
Раскольникову, что, кажется, доктор теперь уже лишнее, но распорядился
послать. Побежал сам Капернаумов.
Между тем Катерина Ивановна отдышалась, на время кровь отошла. Она
смотрела болезненным, но пристальным и проницающим взглядом на бледную и
трепещущую Соню, отиравшую ей платком капли пота со лба; наконец, попросила
приподнять себя. Ее посадили на постели, придерживая с обеих сторон.
- Дети где? - спросила она слабым голосом. - Ты привела их, Поля? О
глупые!.. Ну чего вы побежали... Ох!
Кровь еще покрывала ее иссохшие губы. Она повела кругом глазами,
осматриваясь:
- Так вот ты как живешь, Соня! Ни разу-то я у тебя не была...
привелось...
Она с страданием посмотрела на нее:
- Иссосали мы тебя, Соня... Поля, Леня, Коля, подите сюда... Ну, вот
они, Соня, все, бери их... с рук на руки... а с меня довольно!.. Кончен
бал! Г'а!.. Опустите меня, дайте хоть помереть спокойно...
Ее опустили опять на подушку.
- Что? Священника?.. Не надо... Где у вас лишний целковый?.. На мне
нет грехов!.. Бог и без того должен простить... Сам знает, как я
страдала!.. А не простит, так и не надо!..
Беспокойный бред охватывал ее более и более. Порой она вздрагивала,
обводила кругом глазами, узнавала всех на минуту; но тотчас же сознание
снова сменялось бредом. Она хрипло и трудно дышала, что-то как будто
клокотало в горле.
- Я говорю ему: "Ваше превосходительство!.." - выкрикивала она,
отдыхиваясь после каждого слова, - эта Амалия Людвиговна... ах! Леня, Коля!
ручки в боки, скорей, скорей, глиссе-глиссе, па-де-баск! Стучи ножками...
Будь грациозный ребенок.
Du hast Diamanten und Perlen...
Как дальше-то? Вот бы спеть...
Du hast die schonsten Augen,
Madchen, was willst du mehr?
Ну да, как не так! was willst du mehr, - выдумает же, болван!.. Ах да, вот
еще:
В полдневный жар, в долине Дагестана...
Ах, как я любила... Я до обожания любила этот романс, Полечка!.. знаешь,
твой отец... еще женихом певал... О, дни!.. Вот бы, вот бы нам спеть! Ну
как же, как же... вот я и забыла... да напомните же, как же? - Она была в
чрезвычайном волнении и усиливалась приподняться. Наконец, страшным,
хриплым, надрывающимся голосом она начала, вскрикивая и задыхаясь на каждом
слове, с видом какого-то возраставшего испуга:
В полдневный жар!.. в долине!.. Дагестана!.