хорошо одетого человека,
остановившегося поглядеть, то тотчас пускалась объяснять ему, что вот,
дескать, до чего доведены дети "из благородного, можно даже сказать,
аристократического дома". Если слышала в толпе смех или какое-нибудь
задирательное словцо, то тотчас же набрасывалась на дерзких и начинала с
ними браниться. Иные, действительно, смеялись, другие качали головами; всем
вообще было любопытно поглядеть на помешанную с перепуганными детьми.
Сковороды, про которую говорил Лебезятников, не было; по крайней мере,
Раскольников не видал; но вместо стука в сковороду Катерина Ивановна
начинала хлопать в такт своими сухими ладонями, когда заставляла Полечку
петь, а Леню и Колю плясать; причем даже и сама пускалась подпевать, но
каждый раз обрывалась на второй ноте от мучительного кашля, отчего снова
приходила в отчаяние, проклинала свой кашель и даже плакала. Пуще всего
выводили ее из себя плач и страх Коли и Лени. Действительно, была попытка
нарядить детей в костюм, как наряжаются уличные певцы и певицы. На мальчике
была надета из чего-то красного с белым чалма, чтобы он изображал собою
турку. На Леню костюмов недостало; была только надета на голову красная,
вязанная из гаруса шапочка (или, лучше сказать, колпак) покойного Семена
Захарыча, а в шапку воткнут обломок белого страусового пера,
принадлежавшего еще бабушке Катерины Ивановны и сохранявшегося доселе в
сундуке, в виде фамильной редкости. Полечка была в своем обыкновенном
платьице. Она смотрела на мать робко и потерявшись, не отходила от нее,
скрадывала свои слезы, догадывалась о помешательстве матери и беспокойно
осматривалась кругом. Улица и толпа ужасно напугали ее. Соня неотступно
ходила за Катериной Ивановной, плача и умоляя ее поминутно воротиться
домой. Но Катерина Ивановна была неумолима.
- Перестань, Соня, перестань! - кричала она скороговоркой, спеша,
задыхаясь и кашляя. - Сама не знаешь, чего просишь, точно дитя! Я уже
сказала тебе, что не ворочусь назад к этой пьяной немке. Пусть видят все,
весь Петербург, как милостыни просят дети благородного отца, который всю
жизнь служил верою и правдой и, можно сказать, умер на службе. (Катерина
Ивановна уже успела создать себе эту фантазию и поверить ей слепо.) Пускай,
пускай этот негодный генералишка видит. Да и глупа ты, Соня: что теперь
есть-то, скажи? Довольно мы тебя истерзали, не хочу больше! Ах, Родион
Романыч, это вы! - вскрикнула она, увидав Раскольникова и бросаясь к нему,
- растолкуйте вы, пожалуйста, этой дурочке, что ничего умней нельзя
сделать! Даже шарманщики добывают, а нас тотчас все отличат, узнают, что мы
бедное благородное семейство сирот, доведенных до нищеты, а уж этот
генералишка место потеряет, увидите! Мы каждый день под окна к нему будем
ходить, а проедет государь, я стану на колени, этих всех выставлю вперед и
покажу на них: "Защити, отец!" Он отец всех сирот, он милосерд, защитит,
увидите, а генералишку этого... Леня! tenez-vous droite! Ты, Коля, сейчас
будешь опять танцевать. Чего ты хнычешь? Опять хнычет! Ну чего, чего ты
боишься, дурачок! Господи! что мне с ним делать, Родион Романыч! Если б вы
знали, какие они бестолковые! Ну что с этакими сделаешь!..
И она, сама чуть не плача (что не мешало ее непрерывной и неумолчной
скороговорке), показывала ему на хнычущих детей. Раскольников попробовал
было убедить ее воротиться и даже сказал, думая подействовать на самолюбие,
что ей неприлично ходить по улицам, как шарманщики ходят, потому что о
остановившегося поглядеть, то тотчас пускалась объяснять ему, что вот,
дескать, до чего доведены дети "из благородного, можно даже сказать,
аристократического дома". Если слышала в толпе смех или какое-нибудь
задирательное словцо, то тотчас же набрасывалась на дерзких и начинала с
ними браниться. Иные, действительно, смеялись, другие качали головами; всем
вообще было любопытно поглядеть на помешанную с перепуганными детьми.
Сковороды, про которую говорил Лебезятников, не было; по крайней мере,
Раскольников не видал; но вместо стука в сковороду Катерина Ивановна
начинала хлопать в такт своими сухими ладонями, когда заставляла Полечку
петь, а Леню и Колю плясать; причем даже и сама пускалась подпевать, но
каждый раз обрывалась на второй ноте от мучительного кашля, отчего снова
приходила в отчаяние, проклинала свой кашель и даже плакала. Пуще всего
выводили ее из себя плач и страх Коли и Лени. Действительно, была попытка
нарядить детей в костюм, как наряжаются уличные певцы и певицы. На мальчике
была надета из чего-то красного с белым чалма, чтобы он изображал собою
турку. На Леню костюмов недостало; была только надета на голову красная,
вязанная из гаруса шапочка (или, лучше сказать, колпак) покойного Семена
Захарыча, а в шапку воткнут обломок белого страусового пера,
принадлежавшего еще бабушке Катерины Ивановны и сохранявшегося доселе в
сундуке, в виде фамильной редкости. Полечка была в своем обыкновенном
платьице. Она смотрела на мать робко и потерявшись, не отходила от нее,
скрадывала свои слезы, догадывалась о помешательстве матери и беспокойно
осматривалась кругом. Улица и толпа ужасно напугали ее. Соня неотступно
ходила за Катериной Ивановной, плача и умоляя ее поминутно воротиться
домой. Но Катерина Ивановна была неумолима.
- Перестань, Соня, перестань! - кричала она скороговоркой, спеша,
задыхаясь и кашляя. - Сама не знаешь, чего просишь, точно дитя! Я уже
сказала тебе, что не ворочусь назад к этой пьяной немке. Пусть видят все,
весь Петербург, как милостыни просят дети благородного отца, который всю
жизнь служил верою и правдой и, можно сказать, умер на службе. (Катерина
Ивановна уже успела создать себе эту фантазию и поверить ей слепо.) Пускай,
пускай этот негодный генералишка видит. Да и глупа ты, Соня: что теперь
есть-то, скажи? Довольно мы тебя истерзали, не хочу больше! Ах, Родион
Романыч, это вы! - вскрикнула она, увидав Раскольникова и бросаясь к нему,
- растолкуйте вы, пожалуйста, этой дурочке, что ничего умней нельзя
сделать! Даже шарманщики добывают, а нас тотчас все отличат, узнают, что мы
бедное благородное семейство сирот, доведенных до нищеты, а уж этот
генералишка место потеряет, увидите! Мы каждый день под окна к нему будем
ходить, а проедет государь, я стану на колени, этих всех выставлю вперед и
покажу на них: "Защити, отец!" Он отец всех сирот, он милосерд, защитит,
увидите, а генералишку этого... Леня! tenez-vous droite! Ты, Коля, сейчас
будешь опять танцевать. Чего ты хнычешь? Опять хнычет! Ну чего, чего ты
боишься, дурачок! Господи! что мне с ним делать, Родион Романыч! Если б вы
знали, какие они бестолковые! Ну что с этакими сделаешь!..
И она, сама чуть не плача (что не мешало ее непрерывной и неумолчной
скороговорке), показывала ему на хнычущих детей. Раскольников попробовал
было убедить ее воротиться и даже сказал, думая подействовать на самолюбие,
что ей неприлично ходить по улицам, как шарманщики ходят, потому что о