наете ли, Авдотья Романовна, что я мог бы и
протестовать-с.
- Какое право вы имеете так говорить с ней! - горячо вступилась
Пульхерия Александровна, - чем вы можете протестовать? И какие это ваши
права? Ну, отдам я вам, такому, мою Дуню? Подите, оставьте нас совсем! Мы
сами виноваты, что на несправедливое дело пошли, а всех больше я...
- Однако ж, Пульхерия Александровна, - горячился в бешенстве Лужин, -
вы связали меня данным словом, от которого теперь отрекаетесь... и
наконец... наконец, я вовлечен был, так сказать, через то в издержки...
Эта последняя претензия до того была в характере Петра Петровича, что
Раскольников, бледневший от гнева и от усилий сдержать его, вдруг не
выдержал и - расхохотался. Пульхерия Александровна вышла из себя:
- В издержки? В какие же это издержки? Уж не про сундук ли наш вы
говорите? Да ведь вам его кондуктор задаром перевез. Господи, мы же вас и
связали! Да вы опомнитесь, Петр Петрович, это вы нас по рукам и по ногам
связали, а не мы вас!
- Довольно, маменька, пожалуйста, довольно! - упрашивала Авдотья
Романовна. - Петр Петрович, сделайте милость, уйдите!
- Уйду-с, но одно только последнее слово! - проговорил он, уже почти
совсем не владея собою, - ваша мамаша, кажется, совершенно забыла, что я
решился вас взять, так сказать, после городской молвы, разнесшейся по всему
околотку насчет репутации вашей. Пренебрегая для вас общественным мнением и
восстановляя репутацию вашу, уж, конечно, мог бы я, весьма и весьма,
понадеяться на возмездие и даже потребовать благодарности вашей... И только
теперь открылись глаза мои! Вижу сам, что, может быть, весьма и весьма
поступил опрометчиво, пренебрегая общественным голосом...
- Да он о двух головах, что ли! - крикнул Разумихин, вскакивая со
стула и уже готовясь расправиться.
- Низкий вы и злой человек! - сказала Дуня.
- Ни слова! Ни жеста! - вскрикнул Раскольников, удерживая Разумихина;
затем, подойдя чуть не в упор к Лужину:
- Извольте выйти вон! - сказал он тихо и раздельно, - и ни слова
более, иначе...
Петр Петрович несколько секунд смотрел на него с бледным и
искривленным от злости лицом, затем повернулся, вышел, и уж, конечно, редко
кто-нибудь уносил на кого в своем сердце столько злобной ненависти, как
этот человек на Раскольникова. Его, и его одного, он обвинял во всем.
Замечательно, что, уже спускаясь с лестницы, он все еще воображал, что дело
еще, может быть, совсем не потеряно и, что касается одних дам, даже "весьма
и весьма" поправимое.
III
Главное дело было в том, что он, до самой последней минуты, никак не
ожидал подобной развязки. Он куражился до последней черты, не предполагая
даже возможности, что две нищие и беззащитные женщины могут выйти из-под
его власти. Убеждению этому много помогли тщеславие и та степень
самоуверенности, которую лучше всего назвать самовлюбленностию. Петр
Петрович, пробившись из ничтожества, болезненно привык любоваться собою,
высоко ценил свой ум и способности и даже иногда, наедине, любовался своим
лицом в зеркале. Но более всего на свете любил и ценил он, добытые трудом и
всякими средствами, свои деньги: они равняли его со всем, что было выше
его.
Напоминая теперь с горечью Дуне о том, что он решился взять ее,
несмотря на худую о ней молву, Петр Петрович говорил вполне искренно и даже
чувствовал глубокое негодование против такой "черной неблагода
протестовать-с.
- Какое право вы имеете так говорить с ней! - горячо вступилась
Пульхерия Александровна, - чем вы можете протестовать? И какие это ваши
права? Ну, отдам я вам, такому, мою Дуню? Подите, оставьте нас совсем! Мы
сами виноваты, что на несправедливое дело пошли, а всех больше я...
- Однако ж, Пульхерия Александровна, - горячился в бешенстве Лужин, -
вы связали меня данным словом, от которого теперь отрекаетесь... и
наконец... наконец, я вовлечен был, так сказать, через то в издержки...
Эта последняя претензия до того была в характере Петра Петровича, что
Раскольников, бледневший от гнева и от усилий сдержать его, вдруг не
выдержал и - расхохотался. Пульхерия Александровна вышла из себя:
- В издержки? В какие же это издержки? Уж не про сундук ли наш вы
говорите? Да ведь вам его кондуктор задаром перевез. Господи, мы же вас и
связали! Да вы опомнитесь, Петр Петрович, это вы нас по рукам и по ногам
связали, а не мы вас!
- Довольно, маменька, пожалуйста, довольно! - упрашивала Авдотья
Романовна. - Петр Петрович, сделайте милость, уйдите!
- Уйду-с, но одно только последнее слово! - проговорил он, уже почти
совсем не владея собою, - ваша мамаша, кажется, совершенно забыла, что я
решился вас взять, так сказать, после городской молвы, разнесшейся по всему
околотку насчет репутации вашей. Пренебрегая для вас общественным мнением и
восстановляя репутацию вашу, уж, конечно, мог бы я, весьма и весьма,
понадеяться на возмездие и даже потребовать благодарности вашей... И только
теперь открылись глаза мои! Вижу сам, что, может быть, весьма и весьма
поступил опрометчиво, пренебрегая общественным голосом...
- Да он о двух головах, что ли! - крикнул Разумихин, вскакивая со
стула и уже готовясь расправиться.
- Низкий вы и злой человек! - сказала Дуня.
- Ни слова! Ни жеста! - вскрикнул Раскольников, удерживая Разумихина;
затем, подойдя чуть не в упор к Лужину:
- Извольте выйти вон! - сказал он тихо и раздельно, - и ни слова
более, иначе...
Петр Петрович несколько секунд смотрел на него с бледным и
искривленным от злости лицом, затем повернулся, вышел, и уж, конечно, редко
кто-нибудь уносил на кого в своем сердце столько злобной ненависти, как
этот человек на Раскольникова. Его, и его одного, он обвинял во всем.
Замечательно, что, уже спускаясь с лестницы, он все еще воображал, что дело
еще, может быть, совсем не потеряно и, что касается одних дам, даже "весьма
и весьма" поправимое.
III
Главное дело было в том, что он, до самой последней минуты, никак не
ожидал подобной развязки. Он куражился до последней черты, не предполагая
даже возможности, что две нищие и беззащитные женщины могут выйти из-под
его власти. Убеждению этому много помогли тщеславие и та степень
самоуверенности, которую лучше всего назвать самовлюбленностию. Петр
Петрович, пробившись из ничтожества, болезненно привык любоваться собою,
высоко ценил свой ум и способности и даже иногда, наедине, любовался своим
лицом в зеркале. Но более всего на свете любил и ценил он, добытые трудом и
всякими средствами, свои деньги: они равняли его со всем, что было выше
его.
Напоминая теперь с горечью Дуне о том, что он решился взять ее,
несмотря на худую о ней молву, Петр Петрович говорил вполне искренно и даже
чувствовал глубокое негодование против такой "черной неблагода