это посещать изволит?
- Да уж три раза приходила. Впервой я ее увидал в самый день похорон,
час спустя после кладбища. Это было накануне моего отъезда сюда. Второй раз
третьего дня, в дороге, на рассвете, на станции Малой Вишере; а в третий
раз, два часа тому назад, на квартире, где я стою, в комнате; я был один.
- Наяву?
- Совершенно. Все три раза наяву. Придет, поговорит с минуту и уйдет в
дверь; всегда в дверь. Даже как будто слышно.
- Отчего я так и думал, что с вами непременно что-нибудь в этом роде
случается! - проговорил вдруг Раскольников и в ту же минуту удивился, что
это сказал. Он был в сильном волнении.
- Во-от? Вы это подумали? - с удивлением спросил Свидригайлов, - да
неужели? Ну, не сказал ли я, что между нами есть какая-то точка общая, а?
- Никогда вы этого не говорили! - резко и с азартом ответил
Раскольников.
- Не говорил?
- Нет!
- Мне показалось, что говорил. Давеча, как я вошел и увидел, что вы с
закрытыми глазами лежите, а сами делаете вид, - тут же и сказал себе: "Это
тот самый и есть!"
- Что это такое: тот самый? Про что вы это? - вскричал Раскольников.
- Про что? А право, не знаю про что... - чистосердечно, и как-то сам
запутавшись, пробормотал Свидригайлов.
С минуту помолчали. Оба глядели друг на друга во все глаза.
- Все это вздор! - с досадой вскрикнул Раскольников. - Что ж она вам
говорит, когда приходит?
- Она-то? Вообразите себе, о самых ничтожных пустяках, и подивитесь
человеку: меня ведь это-то и сердит. В первый раз вошла (я, знаете, устал:
похоронная служба, со святыми упокой, потом лития, закуска, - наконец-то в
кабинете один остался, закурил сигару, задумался), вошла в дверь: "А вы,
говорит, Аркадий Иванович, сегодня за хлопотами и забыли в столовой часы
завести". А часы эти я, действительно, все семь лет, каждую неделю сам
заводил, а забуду - так всегда, бывало, напомнит. На другой день я уж еду
сюда. Вошел, на рассвете, на станцию, - за ночь вздремнул, изломан, глаза
заспаны, - взял кофею; смотрю - Марфа Петровна вдруг садится подле меня, в
руках колода карт: "Не загадать ли вам, Аркадий Иванович, на дорогу-то?" А
она мастерица гадать была. Ну, и не прощу же себе, что не загадал! Убежал,
испугавшись, а тут, правда, и колокольчик. Сижу сегодня после дряннейшего
обеда из кухмистерской, с тяжелым желудком, - сижу, курю - вдруг опять
Марфа Петровна, входит вся разодетая в новом шелковом зеленом платье, с
длиннейшим хвостом: "Здравствуйте, Аркадий Иванович! Как на ваш вкус мое
платье? Аниська так не сошьет". (Аниська - это мастерица у нас в деревне,
из прежних крепостных, в ученье в Москве была - хорошенькая девчонка.)
Стоит, вертится передо мной. "Охота вам, говорю, Марфа Петровна, из таких
пустяков ко мне ходить, беспокоиться". - "Ах бог мой, батюшка, уж и
потревожить тебя нельзя!" Я ей говорю, чтобы подразнить ее: "Я, Марфа
Петровна, жениться хочу". - "От вас это станется, Аркадий Иванович; не
много чести вам, что вы, не успев жену схоронить, тотчас и жениться
поехали. И хоть бы выбрали-то хорошо, а то ведь, я знаю, - ни ей, ни себе,
только добрых людей насмешите". Взяла да и вышла, и хвостом точно как будто
шумит. Экой ведь вздор, а?
- Да вы, впрочем, может быть, все лжете? - отозвался Раскольников.
- Я редко лгу, - отвечал Свидригайлов, задумчиво и как бы совсем не
заметив грубости вопроса.
- А прежде, до этого, вы никогда приви
- Да уж три раза приходила. Впервой я ее увидал в самый день похорон,
час спустя после кладбища. Это было накануне моего отъезда сюда. Второй раз
третьего дня, в дороге, на рассвете, на станции Малой Вишере; а в третий
раз, два часа тому назад, на квартире, где я стою, в комнате; я был один.
- Наяву?
- Совершенно. Все три раза наяву. Придет, поговорит с минуту и уйдет в
дверь; всегда в дверь. Даже как будто слышно.
- Отчего я так и думал, что с вами непременно что-нибудь в этом роде
случается! - проговорил вдруг Раскольников и в ту же минуту удивился, что
это сказал. Он был в сильном волнении.
- Во-от? Вы это подумали? - с удивлением спросил Свидригайлов, - да
неужели? Ну, не сказал ли я, что между нами есть какая-то точка общая, а?
- Никогда вы этого не говорили! - резко и с азартом ответил
Раскольников.
- Не говорил?
- Нет!
- Мне показалось, что говорил. Давеча, как я вошел и увидел, что вы с
закрытыми глазами лежите, а сами делаете вид, - тут же и сказал себе: "Это
тот самый и есть!"
- Что это такое: тот самый? Про что вы это? - вскричал Раскольников.
- Про что? А право, не знаю про что... - чистосердечно, и как-то сам
запутавшись, пробормотал Свидригайлов.
С минуту помолчали. Оба глядели друг на друга во все глаза.
- Все это вздор! - с досадой вскрикнул Раскольников. - Что ж она вам
говорит, когда приходит?
- Она-то? Вообразите себе, о самых ничтожных пустяках, и подивитесь
человеку: меня ведь это-то и сердит. В первый раз вошла (я, знаете, устал:
похоронная служба, со святыми упокой, потом лития, закуска, - наконец-то в
кабинете один остался, закурил сигару, задумался), вошла в дверь: "А вы,
говорит, Аркадий Иванович, сегодня за хлопотами и забыли в столовой часы
завести". А часы эти я, действительно, все семь лет, каждую неделю сам
заводил, а забуду - так всегда, бывало, напомнит. На другой день я уж еду
сюда. Вошел, на рассвете, на станцию, - за ночь вздремнул, изломан, глаза
заспаны, - взял кофею; смотрю - Марфа Петровна вдруг садится подле меня, в
руках колода карт: "Не загадать ли вам, Аркадий Иванович, на дорогу-то?" А
она мастерица гадать была. Ну, и не прощу же себе, что не загадал! Убежал,
испугавшись, а тут, правда, и колокольчик. Сижу сегодня после дряннейшего
обеда из кухмистерской, с тяжелым желудком, - сижу, курю - вдруг опять
Марфа Петровна, входит вся разодетая в новом шелковом зеленом платье, с
длиннейшим хвостом: "Здравствуйте, Аркадий Иванович! Как на ваш вкус мое
платье? Аниська так не сошьет". (Аниська - это мастерица у нас в деревне,
из прежних крепостных, в ученье в Москве была - хорошенькая девчонка.)
Стоит, вертится передо мной. "Охота вам, говорю, Марфа Петровна, из таких
пустяков ко мне ходить, беспокоиться". - "Ах бог мой, батюшка, уж и
потревожить тебя нельзя!" Я ей говорю, чтобы подразнить ее: "Я, Марфа
Петровна, жениться хочу". - "От вас это станется, Аркадий Иванович; не
много чести вам, что вы, не успев жену схоронить, тотчас и жениться
поехали. И хоть бы выбрали-то хорошо, а то ведь, я знаю, - ни ей, ни себе,
только добрых людей насмешите". Взяла да и вышла, и хвостом точно как будто
шумит. Экой ведь вздор, а?
- Да вы, впрочем, может быть, все лжете? - отозвался Раскольников.
- Я редко лгу, - отвечал Свидригайлов, задумчиво и как бы совсем не
заметив грубости вопроса.
- А прежде, до этого, вы никогда приви